— Это я сама виновата, — повторяла она, чуть не всхлипывая. — Это я… Я сама…
— Вам, может быть, кажется, что она плачет? — обратился ко мне хозяин в таком тоне, как будто бедная девочка — подопытный кролик, а мы с ним — научный консилиум. — А я так убежден, что смеется. Посмотрите только на нее повнимательнее!
— Вы ведете себя омерзительно, коллега, — осадил его я. — Уж от вас я никак не ожидал подобных шуток. Мы терпим все это только из уважения к вам как к хозяину этого прекрасного дома, который до сих пор казался нам таким гостеприимным. Однако я требую, чтобы вы немедленно прекратили балаган! Неужели вы, такой зрелый человек, не понимаете, какова цена всем этим юношеским ссорам, как горько вы будете впоследствии сожалеть о своей горячности, своей несдержанности?
Я использовал против этого взбесившегося хама все смертельные приемы красноречия, но он продолжал вести себя как осел, а мне, по правде сказать, все это давно уже было поперек горла. Свою голову к чужим плечам не приставишь, это известно. И с тем, что дети всенепременно повторяют ошибки своих отцов, совершенно бесполезно бороться, как бесполезно препятствовать глупости человеческой. В молодости дураки вызывали у меня умиление и всяческие приятные покровительственные чувства. Видимо, поэтому сейчас у меня и не осталось сил их терпеть.
Впрочем, наверное, я уже слишком стар для всех этих категорий. Остальные думают, что раз я стал такой раздражительный, значит, меня не устраивает что-то в их мнениях или поступках, а на самом деле у меня просто-напросто раскалывается голова от их криков и от стройки, которая теперь прямо за окном направо, между подъездом и булочной. Нельзя даже за хлебом и молоком сходить так, чтобы не оглохнуть, не споткнуться на этих склизких досках, которые они любезно, но очень криво переложили через свои художества, и не натаскать полную прихожую этого гадкого рыжего песку. Я бы сказал Ланцелоту, что это у него, наверное, мой песок, только он все равно не поверит. И целый день раздается сводящее с ума ры-ры-ры-ры-ры; пластинку поставить нельзя, книжку почитать нельзя, кости откликаются на стройкин рев тупо, восторженно, как дрессированные. Песок везде: плавает в чае, царапается в мыле, хрустит под тапочками по паркету. Конечно, я мог бы и съехать, но я стар; я привык.
У нас считается, что мой возраст — это всем на зависть. Ты вроде как и не безумный старикашка в протертом свитере, на рукаве которого гордо, как попугай, сидит не отстирывающееся пятно от варенья, — и в то же время, глядя на тебя, они уже думают не только о том, как не повезло, наверное, твоей жене влюбиться в ученого.
— Теперь по вам будут сохнуть только самые серьезные и печальные студенточки, те, у которых в сумках сборники Пастернака, — говорили мне на юбилее мои язвительные сослуживцы и единомышленники. — Вы бы, кстати, и сами были бы похожи на Пастернака, если бы только похудели.
Всем очень нравится острить насчет того, что я толстый и сентиментальный, и меня это вполне устраивает. Я в совершенстве умею изображать идиота. Таким старикам разрешается реже думать о смерти и чаще транжирить пенсию на что-нибудь вкусненькое, и любят их всегда гораздо больше; а я, как ни крути, все-таки старик, ну, или стану им через года два-три, и поэтому больше, чем когда-либо, завишу от любви.
Только вот, как оказалось, никакой особенной любви в этом доме и нет — сплошные склоки. Когда Анни уже обулась и принялась поправлять кисточки на своей вязаной шапке, Лидия и Ланцелот явились в прихожую с ней попрощаться с такими вежливыми и ничего не выражающими лицами, с какими провожают засидевшихся гостей. Как будто все это в порядке вещей! Лидия, между прочим, стала гораздо хуже выглядеть. Ходит целыми днями непричесанная, а ведь у нее такие чудесные каштановые волосы. Когда она приходила ко мне на лекции, то заплетала их в две толстенные длинные косы, и это делало ее похожей на героиню индейской легенды. Она бросила филфак и занялась биологией потому, что раньше она думала, будто литература должна побеждать смерть, а потом выяснилось, что все как раз наоборот и даже у биологии в этом деле куда больше шансов. Она говорила мне, что первым до этого додумался Эдгар Аллан По, а потом уже только она. У нее было столько всяких идей. А теперь она стала такой домохозяйкой! Но утром я, конечно, сказал ей приятное:
— Прелестно выглядите, моя дорогая! Цвет лица, как у распустившейся розы!
— Ох уж эти ваши ботанические комплименты, Профессор, — буркнула она в ответ.
Женщине должна идти влюбленность, а не так. И вот Лидия рядом со мной, безмолвно и тоскливо наблюдает за сборами Анни, с таким выражением, какое бывает у заморенного работой ишака, и от нее пахнет духами, все теми же, от которых у меня начинается тахикардия. Вслух я называю это романтическим томлением сердца, чтобы не утомлять никого своей дряхлостью. Только аромат у духов какой-то выдохшийся, подкисший, как будто мы уже провели в этом доме целую вечность и сами превратились в чьи-то воспоминания.
Анни закинула рюкзак на плечи и взглянула на нас как-то ехидно, а рукав так и свешивался вниз за левым ее плечом, ну точь-в-точь подбитое фениксово крыло.
— Анни, милая, прошу вас, — обратился я к ней в последний раз, поскольку был высокого мнения об ее рассудительности. — Прекратите спектакль. Не надо никуда уходить, вы уже достаточно показали друг другу, кто на что способен.
— Более чем достаточно, — встрял хозяин.
Он стоял поодаль, прислонившись спиной к двери в свою мастерскую, и вся его фигура казалась черной, какой-то набухшей, медвежьей, — такую тучу он на себя напустил.
— Анни, останьтесь, — просил я, а она все смотрела и смотрела на меня с насмешкой. — Пожалуйста.
— Между прочим, это мой дом, — снова вмешался наш изумительно однообразный в своих репликах господин и повелитель. — Вы, как видно, просто выбросили это из головы, всей компанией взяли и запамятовали, а вообще это мой дом. Мой и ничей больше.
Я думал, все это кончится так, как это бывает обыкновенно: все расплачутся, а потом в обнимку отправятся в кухню ставить воду на чай и будут мучиться, как бы так пройти в дверь, не выпуская друг друга из объятий, и выхватывать друг у друга чайник:
— Я поставлю!
— Нет, давай я!
— Нет, ты устал сегодня, позволь мне!
Ну и так далее. Но Анни сказала:
— Ну, бывайте! Профессор, не затягивайте со срисовыванием узоров с окон, у вас уже осталось мало времени до весны.
Мне показалось, что в этот момент Ланцелот фыркнул в кулак.
— Пожалуйста, не уходи, — вдруг подала голос Лидия. — Если ты уйдешь, то и нам придется.
Анни внимательно посмотрела на нее своими маленькими светлыми глазами и передернула плечом.
— Да перестань, — сказала она. — И вообще-то говоря, что тут такого.
Анни погладила по ушам пса, лежавшего в огромном кресле возле самой двери и так надсадно скулившего, как будто в доме кто-то умер, поцеловала его в макушку, а потом помахала всем нам рукой, задорно, широко, как будто мы были очень далеко от нее, как будто она забралась на вершину какой-нибудь неприступной горы и хвасталась, какая она сильная, а мы стояли у подножия и восхищались ею. Наконец она защелкала замком и вышла на улицу, расправив плечи, словно бы радуясь свежему воздуху, — а прикрыть за собой дверь не смогла, потому что в щелку забилась кисточка от тряпичного половика, одного из тех, на которых наш хозяин просто помешан. Но она не стала с этим разбираться и ушла, ушла совсем, и, когда хозяин приблизился к двери и осторожненько так за нее заглянул, на тропинке, протоптанной через двор, уже никого не было.
— Зачем это, дорогой друг, вы туда глядите? — поинтересовался я. — Проверяете, эффектно ли у вас получается фокус с исчезновением?