— Заткнись!
И в ужасе вытаращились друг на друга, как будто каждый застал другого за чем-то крайне неприличным. Пес, по-моему, из товарищеских чувств к нам тоже немножко поскулил и даже поскребся лапой о косяк. Тем временем дверь мастерской раскрылась и на пороге показался хозяин. У него был такой величественный вид, что мы все сразу как-то подтянулись — я бы непременно посмеялся про себя, но почему-то в ту минуту было совсем не до этого.
— Я не желаю с вами сейчас разговаривать, — спокойно объявил он. — Я не желаю сейчас вас видеть. Прекратите топать, выключите музыку и оставьте меня, пожалуйста, в покое!
Объяснившись с нами столь изысканно, учтиво и исчерпывающе, он с достоинством удалился обратно во тьму своей берлоги и своего отчаяния и оставил нас ни с чем. У Лидии было такое выражение лица, как будто ее ударили по носу линейкой. Она села на пол, зачем-то взяла пса за хвост и посмотрела на нас жалобно-жалобно, как будто это именно мы с Ланцелотом довели ее до такого состояния, а не этот творец собственного счастья. Наконец она проговорила:
— Господи, скорее бы уже весна!
И мы с Ланцелотом подумали-подумали, а потом одновременно повторили за ней:
— Да, скорее бы весна!
Хоть и было совершенно непонятно, что такого особенного будет весной.
Я проснулся от того, что в доме появился новый звук: это капала с крыши талая вода; она, конечно, ночью превратится в лед, но назавтра снова будет струиться и петь, все громче и громче, со всех карнизов. Однажды Анни сказала:
— Хочешь, я сыграю тебе на сосульках Моцарта?
Я даже не успел ей ответить, как она уже сорвала с крыши над поленницей пять сосулек, словно только для этого они там и были — загадочные плоды в странном зимнем саду, — четыре положила себе в шерстяную ладошку, а пятой принялась по ним что-то вызванивать, и потом я прислушался и понял, что это и вправду Моцарт. А теперь лес заворочался под снегом, разбуженный колдовством воды и солнца, и музыке, заключенной в земле, не нужна ничья помощь, чтобы быть услышанной.
Я спустился по лестницам в утренний тихий дом, где еще никто не проснулся и не начал приставать ко мне с дурацкими вопросами и советами, прошел по пустым комнатам, наполненным этим особенным влажным свечением первого дня оттепели, как будто свет превращался в воду, и кто-то небесный там, наверху, взял графин с этой водой, чтобы напиться прямо из горлышка, но нечаянно опрокинул его и забрызгал всю землю, и теперь она мокрая, хоть выжимай. Фиалковое небо словно просвечивало сквозь стены, пропитывало доски и черепицу, делало дом прозрачным и беззащитным. Я вышел на обрыв, потому что такова была моя привычка: в первый день весны подойти к моему заветному белому дереву, взять в ладонь неокрепший побег и прижать к губам, словно руку возлюбленной, — ведь он такой тоненький, такой юный во всем этом вековечном древесном врастании в бытие. Я выбрался из дома с таким чувством, как будто не делал этого несколько месяцев — всю зиму, — и у меня затекли ноги и плечи от того, как долго их сжимали стены.
День, когда я выгнал Анни, настал наутро после того, как мы с ней пили чай на балконе библиотеки и болтали всю эту ядовитую чепуху, которая потом никак не выветривается из головы, как будто от того, помнишь ли ты ее от первой буквы до последней, когда-нибудь будет зависеть твоя жизнь. И в тот самый день я тоже вышел на обрыв — просто так, так же, как и в любой другой, по хозяйству, — и увидел, что мое чудесное белое дерево исчезло без следа. На его месте теперь росло что-то другое — крысино-серое, невыразительное, обыкновенное. Я подошел поближе, не веря своим глазам, и в груди у меня что-то дрожало, меня даже подташнивало, как будто я имел дело с чем-то омерзительным. Я увидел, что это липа. Липа, самое бестолковое дерево на свете, одомашненное, изуродованное, как птица с подрезанными крыльями.
Я стоял под этим страшным, чужим, непрошеным деревом и не мог пошевелиться от ужаса. Ведь это Анни говорила мне: лучше бы здесь была липа, а я тогда только посмеялся над ней. И произошло так, как сказала она, потому что всегда получается так, как она говорит. Я рассматривал ветви этой липы, засыпанные снегом, и чувствовал сквозь тонкую кору замедленное, зимнее движение жизни в мягких волокнах ее податливой маслянистой древесины; она, как ребенок, спокойно дышала и росла во сне. Когда я наконец смог отвести от нее взгляд и посмотреть за реку, привычные глазам горизонты словно закачались друг над другом, как волны в шторм, исказились болезненными изломами знакомые линии леса и лугов. Все смешалось, как смешиваются цветные акварельные полосы, проведенные друг над другом по мокрой бумаге, как шерстяные нитки, если пытаешься рассоединить их и смотать в аккуратные клубки, спутываются еще больше. И все это устроила Анни. Объяснить это я не смог бы ни сейчас, ни тогда, но то, что все это из-за нее, было и остается ясным, как день.
Она обращалась с моим лесом, как со зданием, наполненным запертыми комнатами, ключи от которых вверены ей одной. Она открывала и закрывала двери по собственному капризу и думала, что это забавно. Она превратила мой лес в лабиринт, в приключение, в игру, которая не может наскучить. Я позволил ей все, что угодно: мост через реку и другой берег, дачный поселок и заброшенное шоссе, а запретил только одно: что-либо менять, переставлять с места на место, сдвигать хоть на сантиметр. И чем же она отплатила мне, чем?..
Другие при этом вели себя так, как будто происходит нечто кошмарное и глубоко трагическое. Они зачем-то жалели меня и обращались со мной как с калекой, как если бы я лишился руки или ноги. Все это было совершенно ни к чему. Конечно же, я выгнал ее, потому что это мой дом, мой лес, мой обрыв, на котором от роду не росло никаких лип. Что мешало ей просто жить здесь и любоваться этим лесом вместе со мной, гулять со мной по тропинкам среди голубых весенних колокольчиков и учиться узнавать птиц по голосам? Что мешало ей увидеть во всем этом совершенство? Она сказала:
— Я не нарочно!
Но как же тогда?!
Я выгнал ее и не раскаиваюсь. Я не пластилиновый. Я здесь хозяин.
И вот Анни ушла, а ее паршивая липа осталась, и теперь я сижу на скамейке у черного крыльца и рассматриваю ее, как идиот, и ровным счетом ничего не могу с ней поделать. Она так крепко спит, что даже не чувствует сквозь сон ни солнечного тепла в своей коре, ни таяния снега на своих ветвях, ни того, как глубоко меня трогает эта оттепель. Я знаю, что даже летом, когда на ней распустятся листья, и первая птица осмелится опуститься на ее ветви и пропеть что-нибудь, и все будет уже совершенно как ни в чем не бывало, — даже тогда я к ней не привыкну. Анни могла бы поменять все, что ей захотелось бы поменять. Никогда еще я не был так горд своей предусмотрительностью, как теперь.
Пронизанный слезливым весенним светом, охваченный лихорадкой первого неверного тепла, хлюпающий водосточными трубами, осипший спросонья от первых звуков — мерного сопенья метлы, свиста закипающего чайника, щелканья воробьев в сверкающих на солнце зарослях бузины, — дом казался захворавшим и словно и в самом деле не мог обойтись без всех тех хлопот, в которые я погрузился с наступлением марта. В сумерках я выходил на крыльцо, и молодой месяц опускался мне на плечо, как ручной сокол. Я с досадой ощущал, каким особенным, щемящим теплом наполнились увядшие комнаты только из-за того, что у них появились воспоминания о прошедших днях, которые уже чуть запылились здешней хрустальной пылью, но все равно казались более настоящими, чем дни наступившие.
Остальные притихли. Только Профессор, когда снегу дома достаточно опустился и стало можно пройти к скамейке, возобновил свой обычай пить ряженку в саду. Когда он усаживался на скамейку, его ноги не доставали до земли, и он болтал ими, как школьник, взгромоздившийся на забор.
— Вы, может быть, не поверите, коллега, — сказал он мне однажды. — Но я вас очень хорошо понимаю. — Неужели? — откликнулся я.
— Да-да, очень хорошо. Даже если дело и вправду во французской политике, суть все равно не в этом, а в результате.
Он аккуратно поставил рядом с собой выбеленный изнутри пустой стакан и посмотрел на меня исподлобья с какой-то неприятной ухмылкой.
— Более того, — задушевно продолжал Профессор. — Теперь я даже мог бы предсказывать вам будущее.
И с этими словами он мне подмигнул, что было и вовсе неожиданно и, как я считаю, совершенно неуместно. Я посмотрел на него с изумлением, а он только посмеивался и, видимо, был чрезвычайно доволен своим остроумием.
— Эй, умники! — в эту минуту из окна малой гостиной, которую я на днях открыл и теперь приводил в порядок, высунулся Ланцелот. — Давайте-ка в дом, Лидия тут испекла какие-то штуки.
Профессор посмотрел наверх.
— Какие штуки?