— Возьми, поставь в вазу у себя в комнате. Пойду отправлять всех спать.
Она ушла, а над моей головой с ветки резко поднялась какая-то большая птица, и меня всего обсыпало снегом. Птица широко расправила свои таинственные черные крылья и полетела за обрыв, и такое безмолвие стояло вокруг, что казалось, будто весь лес от корней до самых кончиков обледеневших ветвей слышит, как гудит ветер между ее перьями.
Когда я вошел в дом, то почти испугался — он был наполнен каким-то незнакомым сладким воздухом и чуть не светился от этого приторного запаха изнутри. Потом я вспомнил, что это, наверное, Профессор-полуночник поставил в духовку свой яблочный пирог, и понял, что мне уже не удается разом держать в голове все, что с ними происходит. Я поднялся к себе и запер дверь на щеколду. Аннину ветку я поставил в высокую вазу из рыжего стекла и до самого утра читал, постоянно прерываясь и вглядываясь в то, как едва уловимо поблескивал от света лампы лепесток у розы, нарисованной на обоях, — словно пыльца на крылышке у мотылька. С сосновых иголок сползал растаявший радужный снег и с мокрым весенним шлепаньем падал на никак не кончавшуюся страницу.
Утром мне все-таки пришлось спуститься за кофе, и я застал Ланцелота в Круглой комнате в том же положении, в котором видел его ночью. Он молчал в явном ожидании какой-нибудь реплики от меня.
— Как пирогом-то пахнет! — сказал я ему.
Ланцелот поднял на меня глаза почти что в изумлении. Потом пожал плечами, завязал волосы в свой обычный хвост, отложил в сторону подушку с кисточками, на которой были гладью вышиты всякие нелепые разноцветные растения во вкусе Анни, и заявил:
— Ну, я пошел. С меня хватит. Не для меня это все. Нажрался я тут с вами всякого не буду говорить чего.
— Отчего же не сказать? — говорю. — Вроде никогда не было с этим проблем.
— Иди в жопу, самоделкин! — Ланцелот направился к входной двери, по пути раскидывая ногой во все стороны все, что только ни попадалось ему на пути: обувь, корзинки, веники и щетки, — как будто это было такое приветствие. Я следовал за ним, прикидывая, сколько времени займет у меня уборка после всего, что за эту ночь, да и вообще, натворил у меня в доме Ланцелот.
— Куда ты пойдешь в такой мороз? — спросил я.
— Я сказал, иди в жопу.
Ланцелот распахнул дверь на крыльцо и вдруг замер совершенно неподвижно. Я подошел и заглянул ему через плечо. Все крыльцо по-прежнему было засыпано яблоками, и было так холодно, что в утреннем, тонком солнечном свете казалось, что деревянный пол дымится у нас под ногами, как будто мы стоим на облаке. Прямо на полу среди яблок восседали Профессор и Ланцелотов пес, оба до беспамятства счастливые, и Профессор кормил пса огромным куском пирога. Он бесстрашно протягивал руку прямо к песьей пасти, а пес так громко чавкал, что хотелось сделать ему замечание, прямо как человеку.
— Пирог-то удался! — Профессор обернулся и посмотрел на нас с нарочитым дружелюбием, как будто мы были в чем-то виноваты, а он все-таки был готов нас простить. — Это как раз к утреннему кофе, пока горячий. Иногда хорошо не спать по ночам!
И Профессор засмеялся, а мы, глядя на него, рассмеялись тоже. Сначала потому, что смех у Профессора был заразительный, а потом у нас и у самих настроение вроде как перестало быть таким уж и отвратным. Все-таки, как-никак, наступал солнечный день, а на свете нет почти ничего прекраснее залитого солнцем до самых краев, сине-оранжевого, слепящего до рези в глазах леса, над которым накануне прошла метель.
Я, конечно, потом, когда все успокоились, пошел гулять. От этого сверкающего леса я совсем потерял голову — у меня гудело в ушах, подкашивались ноги, и мне приходилось каждые пять минут присаживаться на пенек. Я захмелел и раскраснелся от хвойного, хрустально-чистого спирта лесного воздуха, как от самой крепкой водки. Я как в зеркало гляделся в белизну облепленных снегом стволов и вслушивался в сосновый шепот на снегу: синие полосы-тени и золотые слова солнца между строк. Мне казалось, я первый, кому удалось прочитать их, проникнуть в их ликующий смысл. Ели от солнца казались такими зелеными, что даже и давать определение этому необыкновенному цвету было как-то неловко. Я стряхивал с широких мрачных рукавов своей шубы круглые солнечные блики, и все равно — темнота вокруг была как будто сплошь заткана бисером, вспыхивала на ветру дикими всполохами. Я спустился к реке, едва сохраняя равновесие на глубоком снегу, и дождался скорого на руку зимнего вечера — я хотел поглядеть, как сосны на том берегу окрасятся тусклым рыжим светом, подметить, как туда, в камышовую тишину, улетят на ночлег птицы с моего берега; я как будто слышал, как потрескивает от мороза кора, как сыплются иголки неопрятной пестротой на нетронутый снег, позвякивают. Чем я заслужил эту красоту, переполняющую мое сердце? Как мне с ней совладать? Я, как дикарь, упиваюсь первозданной чистотой воздуха и пытаюсь выдумать для этой красоты новые слова, чтобы излечиться от нее, как от болезни. А она все равно остается частью меня, как какой-нибудь шрам, который начинает болеть перед непогодой.
Так мы погрузились в зиму до самой невыразимой из ее глубин, и с той самой ночи, когда таинственным образом потерялся, а потом нашелся пес, нас перестало мучить ощущение неустойчивости. В ветреные ночи мой дом все так же раскачивался над краем обрыва, скрипел, как несмазанные качели, и время от времени из окон видна была одна только темнота, как будто мы уже давно оторвались от земли и совершали космическое путешествие, — но никого это не беспокоило. Ланцелот остался и спустя несколько дней даже бросил на меня дуться. Приходил ко мне с двумя бутылками пива, играл на губной гармошке что-то до смешного монотонное, а когда я принимался улыбаться, оскорбленно перебивал сам себя и уверял, что это самая настоящая степная мелодия, которую без конца насвистывали все подряд в деревне, где он вырос и где от ветра гремели по ночам колодезные цепи и каждый месяц приходилось чинить крыши. В такой мороз пива не хотелось, но я пил — из политических соображений. Лидия же и вовсе как будто на меня не сердилась.
На стеклах каждое утро появлялись узоры, и Профессор часами просиживал перед окнами в Круглой комнате, разглядывая их и сравнивая с какими-то картинками из своего ботанического словаря. Узоры бессмысленно переливались красными, рыжими и зелеными искрами, пар от Профессоровых чашек заставлял их увядать прямо на глазах, а Профессор был полон энтузиазма и наконец, захлопнув с треском свой словарь и театрально отгоняя от себя ладошкой поднявшееся из него бутафорское облако пыли, раздулся от значительности и провозгласил:
— Я меняю профиль! Я осознал перспективность алхимии как науки и намерен возродить ее на университетском уровне!
Лидия при этих словах поперхнулась сигаретой, а Ланцелот посмотрел на Профессора очень многозначительно, но ничего не сказал.
— Посудите сами, — разгорячился Профессор. — Весь мир держится на синонимии. Вы замечали, как меняется, скажем, дуб, когда на него светит солнце? У него у самого появляются лучи. Что, скажете, я не прав, коллеги? Появляется такое еще чувство, когда рядом с ним стоишь, это, конечно, смешно, — но нечто вроде даже какой-то космонавтской гордости. Это потому, что они синонимичны. Вы, кажется, смеетесь, Лидия?
Лидия отрицательно завертела головой, но Профессор все же взглянул на нее еще разок с осуждением и продолжал:
— Есть великие сущности, которые выражаются по-разному и потом ждут, узнаем мы друг друга или нет. Растения и животные, люди и небесные тела. Я открыл это и я в этом убежден. Как вы думаете, Ланцелот, узнают ли друг друга синонимы в тексте?
Ланцелот побледнел и переспросил:
— Сине… что?
Анни тем временем сидела на подлокотнике моего кресла и, пока Профессор разглагольствовал, пребольно пихала меня локтем в бок. Я молчал, потому что опасался, что он услышит и обидится, но наконец не выдержал.
— В чем дело? — зашипел я.
— А я что тебе говорила! Видишь, уже и наука за нас!
Я взглянул на нее недоуменно.
— За кого за нас? Ты о чем?
Анни немного помолчала и наконец говорит: