Отец любил море потому, что оно позволяло ему думать о бесконечности. Моего отца забавляли такие мысли, и ради них он выбрасывал из головы все имеющиеся у него сведения о реальной географии мира. Когда я принималась размышлять вслух о том, как живется там, по другую сторону моря, это всегда выводило его из себя.
— Послушай, какое это имеет значение? Ты не умеешь выделять главное и рассеиваешься по пустякам, вот в чем твоя беда. Подумай лучше о самом море. О том, какие там черепахи, и медузы, и небывалые чудища, и непроложенные маршруты, и вообще никем никогда не виданные точки на карте, где одни только киты назначают друг другу свидания, ты только подумай!.. Разве у тебя от этого не захватывает дух?
Может быть, ему-то и стоило писать стихи, а не картины.
Мое же воображение всегда увлекали острова невдалеке от берега, незаселенные острова, которые можно рассмотреть целиком, если подняться по горной полуразвалившейся дороге на самую вершину. Тогда, глядя на них, можно представлять себе, какими были древние материки, всякие там пангеи и гондваны, которые покоились в голубой дымке на склонах мирового океана миллиардами лет и чуть светились изнутри, как все новое, только что созданное, неслышно и незримо меняясь в темноте, нащупывая собственные очертания и ожидая первого трепета жизни во все дыхание своих фантастических ландшафтов. Когда слушаешь об этом, всегда думаешь: вот бы это увидеть собственными глазами, а когда видишь вот так, как я, оказываешься не в силах выразить, унести с собой, срифмовать, закатать в поэтическую банку и спрятать в кладовой своей незамысловатой памяти.
Может быть, отцу это и было бы по силам, если бы только он попытался. Но, скорее всего, дело было все-таки в том, что вдвоем мы с ним составляли такое очаровательное и хрестоматийное семейство неудачников, что любые перемены были бы не во имя искусства, а только ему во вред. Мы сидели рядышком на какой-нибудь скале, молчали и воображали, как создадим шедевры, которые покорят весь мир. И море, отцовское, мифологическое, все сплошь не из воды, соли и камня, а из красок и неправдивых слов, оказывалось вовсе не бесконечностью, а драгоценным, переливающимся, изумрудным порогом всеведущего детства, за который у нас не было причин стремиться.
Теперь, когда я осталась с морем один на один, мне было тесно, как в маленькой комнате без окон, и горы казались красными и зелеными, и по их склонам тяжеловесно, как отцовские чудища, поднявшиеся из глубин, бродили гигантские солнечные тени, а мне было тесно и страшно. Мне хотелось вернуться в дом. Он стоял за моей спиной на небольшом возвышении, и ступеньки все были засыпаны побуревшей, жесткой южной хвоей. Когда осенью я подметала их по четвергам, я знала, что на самом деле там накопилась еще и пыльная кленовая листва из парка через дорогу, и рябиновые ягоды, и желтые травинки, принесенные ветром с равнин. Мне очень хотелось вернуться в дом и убедиться, что там не происходит ничего такого, о чем я не могла бы догадаться заранее.
Ланцелот посмеялся бы над тем, какая я мистическая трусиха, и я была бы ему за это благодарна. Надо мной раньше никто никогда не смеялся, а ведь это приносит такое облегчение. Но Ланцелота рядом не было, и я осталась еще ненадолго — побросать камешки в воду и покурить. Я никак не могла найти зажигалку в карманах и решила, что, наверное, обронила ее, пока шла вдоль прибоя и отпрыгивала в сторону от волн, на спор с самой собой выгадывая, как надолго хватит в моих носках сухих ниток. Я неторопливо направилась в обратную сторону; зажигалка была красная, и я, конечно, очень скоро бы ее заметила, если бы в ту самую минуту не раздался этот ужасный крик.
Я в жизни не слышала, чтобы так кричали. Может быть, именно так ревут спросонья лесные медведи — не знаю. Я знала только, что это он кричит — и кричит из-за чего-то такого, чего, может быть, не произошло бы, если бы я не оставила его одного.
И потому мне показалось, что он кричит — на меня.
Ну уж я не знаю, что там у них на самом деле такое стряслось, что надо было подымать такой тарарам; я как тогда не понял, так и теперь. Хотя если поглядеть, что с него взять: он же форменный псих. Мы все это давно промеж себя решили и из башки-то выбросили, только очкарик там что-то огорчался спервоначала, искал во всем этом подвох, делал кислую эдакую рожу и говорил:
— Он, должно быть, много страдал!
А он просто псих, и все. И тут уж он ну до того разорался да разверещался, что аж с души воротило. Он, конечно, бывает хуже бабы. Одни эти коврики его из носовых платков чего стоят. Сядет вечером в Круглой комнате и вот эдак ручонками как засучит, засучит, ну как есть паучиха, аж в глазах темнеет. Ладно, коврики — он, чего уж там, мастер на все руки, — но вот даже очкарик на деле, как оказалось, не такая баба, как он.
Я было подумал, это он наткнулся за креслом на тот самый мяч, в который мы играли на днях в Круглой комнате. Ну, она же Круглая! Я так всем и сказал и сам поржал потом. Шутка-самосмейка такая получилась. Со мной ржать почему-то никто не стал, но очкарик и Анни согласились сыграть. Вернее, это как раз Анни и предложила.
— Знаете, как в вышибалы играть? — говорит.
Ей-богу, да еще бы я не знал! Эти самые вышибалы у нас в деревне были единственным стоящим занятием. Мне эта игра нравилась потому, что я единственный из всех догадался, до чего в нее стыдно выигрывать. Что может быть позорнее для героя, чем бросаться прочь от малейшей опасности и убого скакать по лужайке от мяча, аки заяц несмышленый и трепещущий, вместо того чтобы посмотреть угрозе в лицо! Я с презрением смотрел на всех этих отроков с травинками в зубах. Мне хотелось плюнуть в каждого из них!
— Эй вы, деревенщина! — кричал я им что было мочи. — То-то знатные из вас выйдут придворные барышни!
На свой лад я всегда выигрывал. Меня вышибали первым, и я принимал это как заслуженный триумф. Синяков на мне было больше, чем дыр в решете; я вел им счет и гордился ими, и хвастал направо и налево.
— Видали, сколько у меня фонарей? — говорил я людям. — Целый Париж!
Это, знаете ли, недурственный задел под блестящую военную карьеру, не хухры-мухры. Деревенских-то, вообще говоря, в рыцарях нынче не особо жалуют. Это только если знамение какое, или сон вещий, или святой дух матушке явится, вот тогда можешь попробовать пихнуться, но и то никаких гарантий. Но только вот сидишь у окна осенью, окно выходит на степь, а в угол его бьется жирная такая сентябрьская рыжая муха, бьется и жужжит, бьется и жужжит — ну, одним словом, тупица. И изо дня в день в этом окне все одно и то же, что внутри, что снаружи. И ветер гоняет высохшую траву и такую же рыжую, как муха, тоскливую пыль, и как глаза сведет на все это пялиться день за днем, так начинает мерещиться, что горизонт на концах куда-то загибается, как будто шмякнули с размаху землей о небо, вот она и сползает. Ночью выйдешь — на звезды поглядишь, хоть там что-то интересное. Там и львы, и киты, и любые тебе верблюды, и всадники, и бабы с волосищами во все небо, вон коса свешивается аж до мельничного крыла. И так все это далеко, что ничего, что у них там на небеси творится, и не слыхать сквозь тутошнюю глушь — густая она, как паклей ухи заткнуты.
От такой жизни-то и сбежишь, как ошпаренный, кислых яблок степных втихаря натрескаешься на дорогу, под подушкой так огрызки и забудешь — и поминай тебя как звали. Огрызки к рассвету пожелтеют, а ты уже будешь ого-го где, сползать вместе с земным краем черт знает куда. Что ж, куда весь мир — туда и мы! Делай что должно, как говорится, и будь что будет.
Короче, когда Анни предложила сыграть, я ужасно расчувствовался и обрадовался тому, что снова выйду победителем. Только эта зануда не согласилась, эта жуткая косоглазая Лидия. Она не то что Анни, Анни — вот это огонь-баба. Хозяин без нее чихнуть не решается, а сама она — молчок, уж такая тихоня, уж такая шелковая! А Лидия прямо так в лоб и блеет:
— С какой это стати нам играть в мяч в доме? Да еще, тем более, в Круглой комнате! Она была задумана вовсе не для этого.
Господи, ну какая же скучища! Что она, слепая или глухая на свет родилась, если не разумеет, что на улице снег на сотни лиг вокруг, до самых плеч моих — все снег, она-то сама в нем вообще утонет, и только черные волоса ее патлатые останутся наружу торчать. А тоска смертельная кругом, и так еще месяц, а то и два, и деваться нам некуда из этого гиблого домишки, который Бог знает как угораздило очутиться на этой равнине. А она глядит, по любимому своему обычаю, как сквозь туман, в толк даже не берет самых простых вещей. Хмыкнула потом эдакой королевой и уплыла.
Оно, конечно, уже старо, с этим не поспоришь. Говорят, на севере выдумали такие штуковины из дерева; ты из него делаешь полоски, вот с ладонь мою толщиной, и на концах обязательно вырезываешь махонькую такую рыбку, или могучую птицу, или быстроногого оленя, или хитроумную обезьяну. Это чтобы жажду земли от себя отвадить, и не засосал тебя ни снег, ни ил подснежный. И после всего этого на полоски те вставай и ехай куда душе угодно! Весело-то как! Да только у нас тут, в степи, ни деревца не сыскать, даже самого пакостного.
А мяч мы, несмотря ни на какую Лидию, погоняли первый сорт. Пес с нами просто ополоумел от счастья. Я всех, уж конечно, обставил, а вот Анни, хоть сама и предложила, проигралась в пух, бедняжка.
Я потом очкарика порасспросил.
— Слышь, — говорю, — очкарик! Чего это баба твоя такая невоспитанная? Я ей любезность сделал, пригласил в игру, мы бы и помирились уже с ней до конца. Как это она отказывается, когда я сам пригласил!
Тогда очкарик мне стал толковать, что я, мол, ничего не смыслю в какой-то там энампсиации. Много он знает сам-то!
— А ты, — говорю, — ничего не смыслишь в куртуазных манерах. И баба твоя уж тем более.
И все ж таки, пускай очкарик и Лидия снова были в тот вечер не на высоте, провели мы его все вместе очень даже ничего. Это вот тогда-то я жаловался на скучищу, а теперь что!.. Тогда у нас к тому же еще и марципановые карамельки не кончились. Лидия нам их раздавала из бумажного мешочка, но я-то всегда знал, что она волк в овечьей шкуре; карамельки брал, но не особенно оттаивал на ее счет. Много чести.