Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Один женевский философ, Жорж Лесаж, — рассказывают, — чуть не сошёл с ума, когда отчаянно и безуспешно пытался словить свой собственный ум в момент перехода от бодрствования ко сну, или, выражаясь точнее, к сновидению. Должно быть ему случалось переживать, в карете или дилижансе, то что, как я только что рассказал, случается в поезде с каждым из нас. Его ошибка, таким образом, просто была в том, что он не понял, что это мечтание и есть само сновидение в своём начале; и что, мучая свой ум непрестанным занятием, он как раз останавливал этот естественный и стихийный поток идей, без которого переход от бодрствования ко сну не может свершиться.

По мере того, как тело засыпает, по мере того, как реальность отдаляется, ум всё отчётливее замечает чувственные образы объектов, которыми он занят. Если думать о каком-нибудь человеке или о каком-нибудь месте, то человек, одежды, деревья или дома, составляющие часть этих образов постепенно перестают быть просто неясными силуэтами, а начинают вырисовываться и раскрашиваться всё более и более чётко. Я даже спрошу, мимоходом, всех тех, кто знаком с бессонницей, и кто иногда ждёт сна с нетерпением, не замечали ли они часто, что этот столь желанный сон, наконец, приближается, как только они начинают различать более чёткие видения, при их кратковременных засыпаниях. Дело в том, что эти кратковременные засыпания с яркими видениями и являются мгновеньями настоящего сна. Переход осуществляется от простого мечтания к яркому сновидению без какого-либо разрыва в потоке идей.

По, — могут меня спросить, — как вы объясните те бессвязные, чудовищные, странные, бесформенные сновидения, ни один тип которых не может встретиться в реальной жизни и, как следствие, не может быть взятым из памяти? Этот совершенно естественный поток идей, который мы констатируем при мечтании, и о котором вы нам говорите, как о самом сновидении, кажется, не содержит ни единого его элемента.

Па это я отвечу сперва, что каковым бы простым ни было это мечтание засыпающего человека, оно содержит первые зародыши бессвязности, которая происходит от смешения времён и мест. Воспоминание одного события, одного человека или одной вещи, оказавшее на нас впечатление в какой-нибудь период нашей жизни, влечёт за собой, в качестве фона картины, образ дома, сада, улицы, одним словом — места, в котором данное впечатление первоначально было получено. Пока человек только думает, эта картина будет оставаться в тени, но она нарисуется, как только мечтание углубиться, и сразу же проявиться, когда начнётся сон. Итак, часто будет случаться, что эта картина не сотрётся так же быстро, как сопутствующая ей мысль, и, подобно декорациям в театре, которые не достаточно быстро сменяются для игры сцены, её будут продолжать видеть, но теперь она не будет иметь никакого отношения ни к месту, ни ко времени тех эпизодов, которые будут разворачиваться. Так, если бы мне приснилось, что я в Швейцарии, где я вижу загородные домики, которые мне напоминают домик Жюля Жанина у входа в Булонский лес [в Париже], и если бы воспоминания о Жюле Жанине погрузили бы меня в воспоминания об одной знаменитой оперной певице, которую я встречал у него, то я, быть может, вообразил бы, как слушаю пение этой актрисы среди водопадов или льдов [виденных в горах Швейцарии].

То, что справедливо для фона картины, будет происходить также и в отношении большого числа второстепенных деталей, или даже в отношении некоторых ярко выраженных образов, которые будут продолжать занимать ум, после того как первая идея исчезнет, уступив место другой. Так, например, я представляю себя сперва присутствующим на бое быков, где один из тореадоров смертельно ранен разъярённым животным; затем, в силу ассоциаций идей, я оказываюсь перенесённым к своим друзьям в Нормандию (где я также видел одного разъярённого быка). Я увижу, быть может, ещё, среди этой мирной сцены, тот окровавленный труп, вид которого меня невероятно взволновал, который тут же исчезнет из моего ума, как и арена с её зрителями.

И только что приведённом примере, представлена только чистая и простая бессвязность, сближение образов без видимой зависимости между ними; но под влиянием тех же законов, может проявиться и другой замечательный феномен, поразительные последствия которого я констатировал многократно, после того, как одно счастливое наблюдение дало мне к нему ключ. Новое сравнение, позаимствованное у волшебного фонаря [проекционного аппарата], будет, я думаю, вполне подходящим для его определения.

Если вы вздумаете поставить второе стекло в волшебный фонарь до того, как вытяните первое, произойдёт одно из двух: либо фигуры, нарисованные на двух стёклах, расположатся друг возле друга, образуя разнородное целое, в котором Сигая Борода окажется лицом к лицу с Мальчиком-с-пальчиком; либо они окажутся наложенными друг на друга, и в этом случае у Синей Бороды будет две разные головы, четыре ноги, или рука, торчащая из его уха.

Первая гипотеза покажет нам труп распластанного тореадора, на которого никто не обращает внимания, среди спокойной семьи, беседующей об охоте или садоводстве, или за чаем. Вторая — породит самые разнообразные аномалии, несколько примеров которых я представлю ниже, но многочисленные примеры которых каждый может найти в своём собственном опыте. Что касается сочетаний этого рода, они бесконечны.

Две идеи, вместе со своими образами, иногда могут также появиться, так сказать, фронтально, вызванные одновременно потоком воспоминаний. Это тогда, когда ставят два стекла сразу перед объективом проекционного аппарата. Например, мне сниться, сфинкс, привезённый из Севастополя, который украшал решётку печей для обжига черепицы. Ассоциация идей непосредственно и одновременно вызывает образ одного из моих друзей, убитого во время Крымской Войны, и появляется картина развалин Мемфиса с другим сфинксом. Сразу же показывается этот друг, умерший много лет назад, и вот я вижу его в Египте, как он посещает со мною эти останки античного великолепия.

Другая причина чудовищности и дикости наших сновидений, которая не менее любопытна, и не менее часта, и которая приводит, в связи с бессвязностью, к самым непостижимым на первый взгляд результатам, — это состояние нашего ума во время сна, занимающегося абстрагированием., в том что касается способа рассмотрения различных сюжетов, воспоминания о которых вызваны.

Он переносит тогда с одного сюжета на другой некоторые качества, или манеры поведения, которые он предпочитает. Если его особенно поразила худощавость чахлого коня в упряжке одной бедной телеги, которую он видит в сновидении, и если эта телега заставила его увидеть во сне какого-нибудь крестьянина, с подобной упряжью, то он, быть может, перенесёт абстрактную идею худощавости и чахлости на крестьянина, который, в свой черёд, возникнет в сновидении, и он увидит этого крестьянина почти готовым отдать душу. Или же, наоборот, если его занимала главным образом идея запрягания, он увидит запряжённым самого крестьянина, ничуть тому не удивляясь.

Иногда последовательные смутные воспоминания вызываются единственно благодаря сходству чувственных форм, что также является одним из видов абстрагирования, способного порождать самые странные композиции. Безотносительно к сновидениям, Гранвилль имел чувство этих капризных перемен, когда его карандаш показал нам серию рисунков, начинающихся с одной танцовщицы и заканчивающихся катушкой с яростными движениями.

Это последнее явление имеет место, главным образом, в минуты огромной душевной страсти, тогда как собранная душа отвлечённо рассматривает серию более-менее чётких образов, которые перед ней проходят.

Видно, что согласно манере, какой они возникают и сочетаются, достаточно одного вызывания воспоминания, находящегося в тайниках памяти, чтобы сделать сновидение самым поразительным на вид. Ещё, разве я перед этим не говорил, что сновидение, в котором идеи следуют друг за другом и разворачиваются сами собой без единой внутренней или внешней физической причины не усложняют, не прерывают и не изменяют его ход, впрочем, это случается редко; и наоборот, всякого рода маленькие случайности, одни — вне нас (звуки, тепло, прикосновения, и т. д.), другие — в нашем собственном организме (давление, нервные движения и т. п), тотчас же вызывают идеи, связанные с теми впечатлениями, с которыми они органически связанны, и сразу же бросают в гущу текущего сновидения весь контингент образов, согласующихся с этими новыми идеями, предлагая уму самому выпутываться, как он сможет, из этой разнородной каши. Так что никакие сложности, никакие наложения, никакие аномалии не должны отныне вызывать удивления!

То, что у спящего человека часто можно установить прямую зависимость между впечатлениями, которым подвергается тело, и идеями, которые образуют сновидение, настолько общепризнанно, что я не считаю необходимым на этом останавливаться. То, что остаётся изучить, так это разнообразное действие этих различных впечатлений на ход наших сновидений, и я полагаю, что в случае естественного сновидения, не найдётся ни такой странности, ни такой запутанности, которые бы не происходили от одного или другого из следующих двух явлений, или же сразу от обоих:

1) Естественное и самопроизвольное разворачивание последовательности воспоминаний;

2) Внезапное вторжение какой-либо идеи, чуждой тем, которые образуют эту последовательность, благодаря какой-нибудь случайной физической причине.

Итак, теперь следует провести более глубокий анализ операций ума в сновидении, провести многократные наблюдения и решающие опыты, и показать и доказать всё то, что здесь было кратко изложено; и ещё мы увидим, что в образовании сновидений может участвовать ещё и третий элемент, который происходит из действия воли, сохранённой во время сна. Но прежде, чем перейти к этим новым подробностям, я думаю, будет неплохо бросить беглый взгляд на историю самой онейрокритической науки, и изучить мнения, выдвигаемые в разные эпохи главами школ и самыми знаменитыми писателями. Тем самым читатель сможет лучше подготовится для того, чтобы судить о вопросах, которые будут ему предложены далее, и чтобы взвешивать относительное значение самых важных пунктов.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

В которой автор приводит взгляды других и продолжает излагать свои

Глава 1

Как бы далеко мы не заходили в древние предания, мы всегда находим постоянный интерес к сновидениям и к их таинственным связям с реальной жизнью.

Ещё со времён Иосифа[11], египетский фараон обращался ко всем гадателям своей империи, чтобы получить объяснение того знаменательного сновидения, которое его тревожило. Сабакон, другой царь той же страны, даже сложил с себя корону, убеждённый одним сновидением, что время его царствования пришло к концу.

Халдеи с не меньшей страстью прибегали к гаданию на сновидениях. Очень знаменито сновидение Навуходоносора. Порфирий рассказывает нам, что Пифагор обучился искусству толкования сновидений, странствуя по Халдее, Иудее и Аравии.

Такие же верования мы находим и у персов, греков, индусов, и даже у китайцев, представления которых по этому предмету имеют подчас особый характер. Они верили, что душа спящего человека может во время сна тела сама далеко путешествовать и тем самым собирать очень ценные сведения[12].

Магистраты Спарты ходили спать в храм Пасифеи, чтобы получить указания в сновидении о том, что касалось общественного благополучия.

Оратор Аристид оставил одну книгу эфемерид, в которой все сновидения, которые ему снились во время продолжительной болезни, были подробно пересказаны.

Царь Митридат имел сборник сновидений своих сожительниц. Сновидение Догдо — матери Зороастра, сновидения Ксеркса, Дария, Астиага и т. д., цитируемые Геродотом, Квинтом Курцием, Юстином и многими другими авторами свидетельствуют о той вере, которую тогда придавали т. н. онейрокритической науке, как и прибыли, которую ловкачи и проходимцы из неё извлекали.

История также предоставляет нам бесчисленное множество примеров веры в сновидения у древних римлян. Тит Ливий рассказывает, что Атиний был наказан за то, что замешкался рассказать консулам одно важное сновидение, что ему приснилось. Геродий, Плиний, Валерий Максим демонстрируют свою веру в реальность многих чудес, которые они сообщают и которые принадлежат этому же кругу явлений. Наконец, сам Цицерон, борясь с суевериями своего времени, кажется, извиняет Сенат, который тщательно обсуждает все сновидения, могущие касаться чего-нибудь общественного. Он объявляет, что нет ни царства, ни города, где бы не интересовались этими таинственными откровениями[13].

Впрочем, древние были далеки от того, чтобы ограничиться лишь толкованием случайных сновидений. С самой древности в Египте существовала практика, откуда она распространилась на Грецию и на остальной orbis vetus, а именно: применять священную онейрокритику к исцелению тяжёлых болезней посредством вызываемых и ожидаемых сновидений. Диодор сообщает нам, что в храме Исиды ложились спать, дабы получить в сновидении секреты для возвращения здоровья. И лекари, и понтифики, жрецы этой богини, владели и обучали искусству усыплять больных и затем проникать, как они заверяли, в значение светлых сновидении, которые им рассказывали[14]. Эта практика называлась инкубация [возлежание, высиживание], и практикующие её жрецы приносили жертвы инкубам. Шпренгель приводит много таких примеров[15]. Плот намекает на них, когда говорит: Incubare satius te fuerat Jovi (Тебе лучше поспать в храме)[16]. Кстати, эта практика была столь распространена, что учёный Генри Корэниус счёл своим долгом издать трактат, полностью посвящённый этому предмету, под заглавием: De incubatione in fanis Deorum medicinae causa olim facta.

Император Антоний Каракалла, сын Севера, отправился за здоровьем в Эпидавр[17], где ему приснился сон в соответствии с его желанием[18].

[11] Речь идёт о библейском Иосифе, проданном его братьями в рабство египтянам. — прим. И.Х.

[12] Вот пример, который можно найти в комментариях к одному древнему китайскому поэту. Поэт сказал:

[13] De divinatione, lib. I. — прим. автора.

[14] Diodore, liv. I, ch. XXV. — прим. автора.

[15] Hist, pragmat. de la medecine, tome I. — прим. автора.

[16] Curculio, act. II, sc. II. — прим. автора.

[17] Древнегреческий город в Пелопоннесе, на берегу зал. Сароникос. Культовый центр бога врачевания Асклепия. — прим. И.Х.

[18] Herodien, liv. IV. — прим. автора.