Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

«Разве во сне упразднена волевая способность? — вопрошает шотландский философ. И отвечает: — усилия, которые мы совершаем во сне и которые мы осознаём, показывают достаточно, что волевая способность не упразднена. Так, в сновидении, нам сниться, что мы в опасности, и мы хотим позвать на помощь. Это желание, конечно же, обычно не возымевает результата и издаваемые нами крики слабы и неразборчивы; но это только подтверждает тот взгляд, что во время сна разорвана связь между волей и произвольными движениями. Воля же продолжает действовать, но её действие остаётся недостаточным.

Ещё также, в ходе страшного сновидения мы чувствуем, как совершаем усилие, чтобы избавиться бегством от грозящей нам опасности; но вопреки нашим усилиям мы остаёмся лежать в нашей постели. Чаще всего в этом случае нам сниться, что нам мешает какое-то препятствие. Всё дело в том, что тело тогда не находиться под действием воли. Таким образом, можно сделать следующее заключение: во время обычного, естественного сна волевая способность продолжает существовать, но она потеряла всю свою власть над органами тела.

Идём дальше: когда мы пытаемся уснуть, то чаще всего с нами происходит, что наш ум естественно принимает соседнее состояние к тому, в котором он был, когда сон установиться в полной мере. Итак, очевидно, что продиктованные природой средства для вызывания сна не состоят в упразднении волевой способности, но скорее в задействовании способностей, которые зависят от воли. Если было бы, что прежде чем заснуть, волевая способность упразднялась бы, то нам было бы невозможно никаким видом усилий ускорить приближение момента засыпания. Само предположение такого усилия было бы нелепо; ибо это означало бы, что воля участвовала бы в упразднении самих действий воли.

Откуда можно заключить:

Что воздействие сна на умственные операции в совершенстве напоминает его же воздействие на тело. Способность волеизъявления продолжает существовать, но она не имеет никакой власти над способностями ума. Вот почему, несмотря на то что эта способность продолжает существовать, оказывается невозможным управлять ассоциациями идей, которые, будучи предоставленными самим себе, часто приводят к самым причудливым результатам.

Это заставляет нас установить два следующих положения:

1) Когда мы погружены в сон, последовательность наших мыслей, поскольку она зависит от одних только законов ассоциации, может иметь место под действием тех же неизвестных причин, которые её определяют во время бодрствования.

2) Тем не менее, порядок наших мыслей в бодрствовании и во сне должен быть сильно различным, потому что во сне, это состояние зависит от одних только законов ассоциации, а в бодрствовании он зависит от этих законов вместе с действиями наших произвольных способностей».

Развивая это последнее предположение, Дугалд Стюарт добавляет под конец:

«Так как воля не существует во время сна, или скорее влияние этой воли сводиться к нулю, то больше не возможно осуществлять никакого действия на ассоциации идей. Откуда следует, что предметы, которые тогда занимают наши мысли, предлагаются сами собой стихийно нашему уму, тогда как произвольные умственные операции, такие как произвольное воспоминание, рассуждение и т. д. пребывают бездейственными вместе с влиянием воли».

Я не хотел прервать изложение этих взглядов никакими критическими наблюдениями.

Теперь же я попытаюсь с ними поспорить, и этим завершить обзор писателей минувших столетий.

Во-первых, что касается этого главного различия между упразднением самой волевой способности и упразднением воздействия этой способности на мышцы человеческого тела, я признаю как справедливость, так и важность этого, и могу сказать вместе с профессором из Эдинбурга: Да, одной из главных характеристик обычного, естественного сна является то, что волевая способность, которая продолжает существовать в уме, тем не менее, теряет свою власть над органами тела. Я даже добавил бы, что сохранение действия воли на органы тела, на мой взгляд, является самым серьёзным признаком, отличающим обычный, естественный сон от более-менее болезненного сна или сомнамбулизма и магнетизма [гипнотизма]; но приняв этот первый факт, из него отнюдь не следует, что я должен принять вторую часть этого двойного предложения, в котором говорится, что воздействие сна на умственные операции в совершенстве напоминает его же воздействие на тело.

«Волевая способность продолжает существовать, — говорит нам Дугалд Стюарт, — но она не имеет никакой власти над способностями ума». Ясно, что если принять этот исходный пункт, то логически придём к признанию невозможности осуществлять какую-либо власть над ассоциациями наших идей, не больше чем над последовательностью картин, которые разворачиваются сами собой и всегда стихийно. Но это предположение в самом себе, разве оно обосновано? Подвергнуто ли оно анализу? Опирается ли оно на доказанные факты?

Если мы понимаем прекращение активной силы ума на материю, временное упразднение его таинственных законов, которые позволяют душе действовать на тело, то понимаем ли с такой же лёгкостью, что ум прекращает действовать на самого себя, что он, например, желает думать о чём-то, не совершая ipso facto воли, что он думает? Если он тогда думает и если ему представляются образы предметов, над которыми работает эта произвольная мысль, разве не останавливает он на самом деле своё внимание на них? Разве не осуществляет он ни одного суждения относительно того, что он видит? В принципе, такой взгляд мне кажется недопустимым. На практике же, я собрал многочисленные доказательства его ошибочности[40].Впрочем, странно констатировать, как физиологи, затрудняющиеся уточнить роль различных способностей ума во время сновидения, не находят ничего лучшего, как избавиться от труда, и безосновательно утверждать о её полном упразднении. Не покушаясь пока на современные писания, которые мы исследуем в своё время и не говоря о других авторах, кроме тех которыми мы уже занимались, скажем, что Дарвин совсем не желает, чтобы умели сравнивать в сновидении текущие идеи с приобретёнными понятиями; Формей думает, что люди принимают без рассуждения все возникающие идеи; Бёрхав отрицает у сновидца память, и даже сознание своего собственного существования, что является слишком сильным утверждением. Боссю сказал: «Во сне совсем нет внимания; ибо бодрствование как раз и состоит во внимании ума, который делается хозяином своих мыслей»[41]. Дугалд Стюарт, наконец, доходит до отрицания у ума спящего человека действия всех способностей, которыми он пользуется во время бодрствования. Однако, истина в том, что все способности продолжают действовать во время сна, как я надеюсь то доказать, и что этот аргумент Дугалда Стюарта, извлечённый из наблюдения за средствами, используемыми природой для приведения человека в сон, сам покоится лишь на двусмысленности, в том что автор смешивает бездействие произвольного внимания, направляемого на предметы внешнего мира, с бездействием произвольного внимания, направляемого на образы сновидения.

Что и нужно для привлечения сна, так это забвение окружающего реального мира, прекращение всякой связи с внешней жизнью, уход ума в самого себя, animi in sese recessus, вот как говорили учителя древности; одним словом, это сосредоточение всех наших мыслей на предметах, которые представляются только в нашем воображении или нашей памяти, но которые оживают и, кажется, принимают чувственную форму как только наши органы чувств оказываются закрытыми для внешнего мира; в точности так же как приобретают чёткие очертания и цвета образы проекционного аппарата, как только перекрыт всякий доступ внешнему свету.

Поэтому, для того чтобы вызвать сон категорически необходимо, чтобы душа отказалась оказывать на мышцы и подчинённые нервы какое бы то ни было произвольное воздействие, свойственное внешней жизни, в то же время она должна прекратить направлять своё внимание на внешние вещи; но при условии, что ум временно предастся этому смутному мечтанию, которое мало-помалу перейдёт в сновидение, не только сон придёт без лишения его какой бы то ни было деятельной силы, но как только сновидение оформится, ум продолжит выполнять, как и в бодрственном состоянии, все те умственные действия, которые принято называть его способностями. Он исследует с вниманием, он сравнивает, он совершает разумные рассуждения над тем, что видит, слышит, вкушает, обоняет или осязает, и если часто он имеет запутанные идеи, если он иногда совершает странные рассуждения, то это из-за несовершенства образов, из-за бессвязности понятий, которыми он оперирует, но не из-за его воли лучше видеть и лучше рассуждать.

Откуда я заключаю, в свою очередь, что насколько первая предпосылка Дугалда Стюарта, а именно «во время обычного, естественного сна волевая способность продолжает существовать, но она потеряла всю свою власть над органами тела», является в определённой мере неоспоримой, настолько является неточным совершенное подобие, какое он предполагает между воздействием сна на тело и воздействием, которое он производит на умственные операции; насколько выводы, которые он из этого извлекает, противоречат истине, когда он продолжает говорить, что во время сна, порядок наших мыслей зависит исключительно от одних только законов ассоциаций, а воля не может больше иметь над ними никакой власти.

Если я и задержался так долго на этом различии, которое Дугалд Стюарт хотел установить в отношении к продлению или непродлению воли во время сна, — это потому, что, независимо от остроты его ума, оно затрагивает один из самых существенных и самых важных моментов предмета, который мы исследуем. Продление воли во время сна есть психологический факт, которому я обязан тысячами наблюдений, которые я смог сделать. Всё то, что направлено на лучшее определение его характера, его влияния и его частных эффектов в наших сновидениях будет, таким образом, исследовано мною самым тщательным образом.

Глава 3

В 1820 году был опубликован Словарь Медицинских Наук — труд, который и по сей день пользуется определённым доверием; в нём отдельно рассматривается сомнамбулизм, галлюцинации, экстаз и т. п., что мне кажется вполне естественным, поскольку если бы даже эти различные явления и свели бы к одному началу, то рассматривали бы их как различные вариации сна. Но что меня поразило далее, признаюсь, так это найти две отдельные статьи: одна посвящена rêves (грёзы, сновидения), а другая — songes (сновидения), обе, впрочем, написаны Моро (де ла Сартом) — врачом, более известным как физиолог, нежели лекарь. Если мы добавим туда статью «Сон» Монфалькона, в которой он часто посягает на ту же область, то нам придётся исследовать в одной книге три ценных источника по одному предмету.

Я уже говорил, что я не в состоянии установить какую-либо разницу между rêve и songe, предпочитая избегать насколько возможно бесполезных разделений, и держась за авторитет академического Словаря, который определяет эти два совершенно синонимичные в моём уме понятия одно через другое.

Сказав об этом, продолжим идти естественным путём и начнём разбирать статью «Сон».

Одной из главных трудностей работы, за которую я взялся, является умение держать себя в рамках предмета, который так близко касается стольких других столькими промежуточными точками. Это желание ограничить насколько возможно поле моих наблюдений и моих изысканий подвигло меня, как то видно, перейти прямо к изучению сновидений, не излагая предварительно никакой теории относительно этого особого состояния нашего организма, во время которого возникают видения и которое называют сном. Однако часто связь между поднимаемыми вопросами относительно явлений сновидений и тех, что касаются собственно сна настолько большая, что мне казалось почти невозможным написать целую книгу о сновидениях не затрагивая также изучение сна самого по себе, пусть даже кратко и косвенно. Беглый анализ статьи Монфалькона, на фоне которой мои личные наблюдения естественно находят своё место, позволит мне кратко изложить то, я надеюсь, что невозможно не упомянуть по этому поводу.

Итак, я обойду все чисто теоретические рассуждения, предназначенные для того, чтобы выяснить, вызывается ли сон оттоком крови от мозга или нет, играет ли здесь роль циркуляция крови или нет и т. д. и т. п. Монфалькон с благоразумием отвергает эти аргументы школы Блюменбаха, Гамбергера, Галла, Бартеза, Марганьи, Лангришиуса и других, которые утверждают, что разные отделы, которые все вместе составляют мозг, прекращают действовать во время сна, потому что они получают меньшее количество крови, чем во время бодрствования. «Воображение, память, — говорит Монфалькон, — обладают большой энергией у сновидящего человека, и однако невозможно не предположить, что отделы мозга, которые являются носителями этих способностей получали больше крови, чем другие».

Со своей стороны, я был бы счастлив не отягощать себя объяснениями такого рода: «Когда в мозг поступает нервный флюид, он там всегда протекает через ситечка, предназначенные осуществлять некоторые из наших чувств, и вот почему он там пробуждает определённые серии идей предпочтительнее других. Итак, когда мы видим — это есть возбуждение зрительного нерва, когда слышим — слухового нерва и т. д». Какие наблюдения заставляют нас создавать подобные теории? Что такое этот нервный флюид, и что он объясняет? Что возбуждает то зрительный нерв, то слуховой? Видел ли кто-либо когда-нибудь, не считая исключительных случаев, сновидения, в которых бы слышали, но не видели, или же видели, но не слышали? Хотеть объяснить все явления сновидения на таких началах — это хотеть приступить к неисследимой тайне союза души и тела. Не лучше ли удовлетвориться наблюдениями той стороны этих явлений, которая поддаётся нашему рассудку, а именно: той связи между определёнными впечатлениями или определёнными физическими расстройствами и иллюзиями наших сновидений, о чём говорит наш практический опыт.

Перечисляя и анализируя сперва теории многочисленных физиологов о причинах сна, Монфалькон признаётся, что они совершенно ничему его не научили. Ему совершенно неизвестна, — говорит он, — причина того фундаментального закона, который подчиняет жизнь животных двум способам бытия — бодрствованию и сну. Поэтому не причины этого закона, а его практические следствия следует изучать.

Жизнь всех животных свидетельствует о двух способах бытия: бодрствования, во время которого все функции осуществляются свободно и регулярно и сна, чьей особенностью является более или менее полное и более или менее продолжительное бездействие тех функций, которые приводят животное в сношение с внешними объектами. Однако, нельзя сказать вместе с физиологами, что оно менее живо, когда оно спит, что оно сводиться к менее сложному существованию, так как с одной стороны органы чувств и мысленные способности, произвольные мышцы совсем не спят; с другой — энергия действия многих жизненно важных органов явно возрастает, да и другие функции подвергаются заметным изменениям. Сон — фундаментальный закон, довлеющий над всеми животными — есть активное состояние.

Motus in somno intro vergunt[42], — сказал когда-то Гиппократ, замечая, что во время сна внешние части тела более холодны, а внутренние более теплы, чем в бодрствовании. Somnus nil aliud est quam receptio spiritus vivi in sese[43], — написал Бекон в наши дни. В поддержку этого способа рассмотрения сна, Монфалькон приводит согласные мнения многих авторов.

«Хорошо засвидетельствовано всеми врачами, — повторяет он, — что работа жизненно важных внутренних органов значительно усиливается во время сна, поскольку все переломы, вывихи и т. п. гораздо быстрее исцеляются под его воздействием.

[40] См. ниже, в третьей части. — прим. автора.

[41] Connaissance de Dieu et de soi-meme, chap.3, p. 20 — прим. автора.

[42] Деятельность во сне внутрь обращена. — прим. И.Х.

[43] Сон не что иное есть, как принятие духа живого в себя. — прим. И.Х.