Сновидения и способы ими управлять: практические наблюдения: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Это мнение, как можно видеть, диаметрально противоположно тому, которому я отдаю предпочтение.

«Что до пространственных и временных отношений, то они не сохраняются в сновидениях», — продолжает далее Моро. Он мог бы добавить, что нет ничего более естественного, чем это. В состоянии бодрствования мы составляем себе идею времени на количестве наших действий в заданное время. В сновидении же, мы видим и делаем всё то, что последовательно извлекает наша память из своих складов благодаря ассоциации идей, и мы судим о течении времени исходя из того, сколько бы заняло в реальности делание всего того, о чём мы всего лишь думаем.

Затем следуют некоторые рассуждения на тему ассоциаций идей, которые, как мне кажется, заслуживают быть здесь приведенными.

«Каждая из идей человека, чей рассудок достиг определённой степени развития, не размещается в его уме отдельно; она входит туда со многими другими идеями, которые связываются с нею по аналогии, по сосуществованию, и по всем видам отношений. Когда одна из этих идей представляется вновь, то она неизбежно вызывает многие другие. Говорят, что рассудок, увлекаемый каждой новой идеей, которая его захватывает, бросается как в своего рода колею, которая заводит его непроизвольно во многие другие. Вот почему простой звук, или идея колокола может внезапно породить то идею похоронной процессии, то идею религиозной торжественности, или образ пышного бракосочетания, в зависимости от текущего состояния нашей души и способа, которым все эти вещи сцепляются в нашем уме; это то, что называют связыванием или ассоциацией идей, которые могут распространяется на различные телесные действия, которые наиболее связаны с этими идеями, и которые за ними следуют или им соответствуют в определённых жизненных привычках.

Эти ассоциации, отнюдь не ослабляясь во время неглубокого сна[47] и в большинстве сновидений, обладают куда большей свободой, размахом, движением, чем во время бодрствования. Более или менее яркое впечатление провоцирует их часто в сновидениях, которые определяются случайными причинами, такими как манера лежать, какое-либо болезненное внутренне ощущение и т. д.

На самом деле, эти впечатления внезапно вызывают, поистине автоматическим образом, определённые группы, определённые совокупности идей или образов, которые с ними связаны каким-то образом, но чьи последовательности постоянно прерываются другими связками идей или образов, которые следуют друг за другом и пересекаются во всех направлениях с этим беспорядком, этим смешением, с которым никакая мысленная сила не может тогда совладать[48], и что можно рассматривать, как природу и сущность сновидения.

Многочисленные внутренние болевые впечатления также производят сновидения, которые иногда связаны с этими страстями более-менее прямым способом. Самые ужасные кошмары случаются у людей, у которых имеютс подчревные спазмы, или стеснённое дыхание, или болезнь сердца или сосудов. Ипохондрики, истерички, наконец, все те, у которых затруднено пищеварение, подвержены таким же сновидениям.

Удивляясь этим связям между сновидениями и их случайными причинами, некоторые вполне разумно считали, что многочисленные впечатления, идеи, которые представляются уму во время сновидений не полностью ошибочны или иллюзорны. Профессор Д.[49], с которым я однажды беседовал об этих важных предметах, казалось был убеждён, на основании своих наблюдений и своего личного опыта, что сновидения, во время которых человек сильно охвачен каким-то конкретным представлением, например, что он погружён в воду или охвачен пламенем и т. п., зависят от какого-то болезненного состояния организма.

Он распространяет это мнение, согласно самым передовым физиологическим взглядам, и на сновидения, в которых человек получает сильный удар в голову, или на сновидения, в которых человек видит себя сдавленным непреодолимым препятствием, или мучимым тем, что не может найти свою дорогу в своего рода лабиринте, или среди пропастей, изгибов, поворотов, которые он не может преодолеть не задыхаясь».

Этот взгляд, как мы уже говорили, восходит ещё к Гиппократу. Он также разделялся Аристотелем, от проницательности которого не ускользнула и обострённая чувствительность нашего организма во время сна. Это может привести, — говорил он, — к открытию того, как некоторые глубокие и внутренние эмоции, которые зависят от начала серьёзной болезни, не воспринимаются во время бодрствования, тогда как они причиняют определённые сновидения, которые можно рассматривать, как прелюдию или первые симптомы этих болезней. Приходится сожалеть, что д-р Д. не счёл необходимым опубликовать эти интересные замечания, которые, несомненно, оказались бы ценным материалом для сравнения; я вновь обращаю внимание на то, что подобные патологические признаки можно распознать, когда больной спит, сохраняя в сновидении сознание (благодаря выработанной привычке), тогда он сможет обратить всё своё внимание на эти внутренние восприятия.

Здесь, и в особенности в следующем параграфе, Моро (де ла Сарт) сам настаивает на том, что ассоциации, будь то между впечатлениями и идеями, будь то между идеями и определёнными органическими движениями, действуют в сновидениях сильнее, чем в бодрственном состоянии; временная изоляция от внешних впечатлений благоприятствует восприятию самых тонких внутренних ощущений.

Он оканчивает этот раздел своей работы наблюдением, справедливость которого я готов признать, объясняя себе факт, который он сообщает с точностью до наоборот тому способу, которым он его понимает.

«Если сновидение, — говорит он, — поочерёдно становится то глубоким то поверхностным, то определённые части сновидения стираются, тогда как ясные и ощутимые части представляются в момент просыпания под видом одного сновидения».

Для Моро, который верит в отсутствие сновидений во время глубокого сна, самые яркие картины и самые ощутимые будут такими, которые занимали ум тогда, когда сон становился более поверхностным. Для меня же, который пользуется сравнением с волшебным фонарём [проекционным аппаратом], дабы указать, наоборот, что чем полнее изоляция от внешнего мира, тем живее будут иллюзии сновидения, я утверждаю, что самые яркие и самые ощутимые части сновидения будут теми, которые соответствуют фазам наиболее глубокого сна.

§ 6. О характере ощущений и представлений во время сновидений, и об иллюзорных восприятиях в частности.

Автор повторяет, что ни у кого не вызывает возражений, что «воздействие внешних объектов на органы чувств, как и впечатления от внутренних органов, не прекращаются во время сна» Затем он замечает следующее, и это полностью согласуется с моими представлениями, поскольку, на мой взгляд, все иллюзии сновидений извлекаются из хранилищ памяти.

«Впечатления, испытываемые во время сна, не могут породить настоящего и прямого ощущения, тогда как они вызывают с величайшей лёгкостью предшествующие ощущения, приобретённые представления, мысленные привычки или усвоенные сновидцем движения, зависящие от его образа жизни.

Впечатления, которые, не возбуждая подлинных ощущений, порождают различные сновидения, являются куда более живыми, более сильными, чем в состоянии бодрствования. Раздражения, побуждения, которые едва бы были ощутимы в бодрствовании, как то: укус комара, малейший шорох и т. п., во время сна приобретают энергию, интенсивность, которая, не прерывая его, становиться внезапно событием и отправной точкой сновидения».

Это нас приводит естественным образом к рассуждениям, изложенным немного выше по поводу замечаний д-ра Д.

«Идеи, образы, которые представляются уму во время сновидений, — продолжает Моро, — имеют нечто от силы, живости впечатлений, которые они вызывают путём ассоциаций. Вот почему считается, что большинство сновидений никогда не безразличны, но, как правило, очаровывающие или устрашающие».

И как пример в поддержку предыдущего, приводиться следующий факт:

«Одна молодая дама, за которой я ухаживал во время её болезни, и которую я застал однажды сильно взволнованной, рассказала мне, пытаясь объяснить своё волнение, что ей приснилось, как в её комнату проник какой-то мужчина, она внезапно проснулась и вскочила со своей кровати с криком «держите вора!» Это сновидение, развитие которого я попытался раскрыть, имело своим источником ощущение, возникшее от приложения руки самой спящей к своей груди, что она приняла за чьё-то прикосновение».

Автор напоминает, что Кардан составлял в сновидениях множество замечательных работ; он цитирует многочисленные аналогичные утверждения, приписываемые Вольтеру, Кондиллаку, Франклину и другим известным личностям, что, как мне кажется, явно противоречит его собственным теориям о упразднении способностей души во время сна. Для меня, кто теоретически отводит большую роль возможностям ума спящего человека, однако имеет мало веры в замысел и составление в сновидении трудов, я убеждён, что самообман только что названных людей стал бы очевиден, если бы они смогли сохранить по пробуждении вполне чёткое воспоминание этих исключительных композиций, о которых у них осталось лишь смутное чувство их величия. Я ещё воспользуюсь возможностью процитировать по этому поводу некоторые практические наблюдения, и в месте, где они будут приведены, я вернусь к тем размышлениям, на которые они вдохновляют.

Сочинитель Словаря Медицинских Наук излагает далее, что в сновидениях «видят» чаще, чем «слышат», что часто «осязают», но очень редко «вкушают» или «обоняют». Он прибавляет, что чисто умственные воспоминания также встречаются чаще, чем относящиеся к чувствам. Являясь неоспоримыми, эти наблюдения сами по себе не имеют ничего особо примечательного, поскольку осязание и зрение играют в нашей жизни куда более важную роль, чем запах и вкус; но, в поддержку этого утверждения, Моро вводит особое различение, которое нельзя обойти молчанием, хотя бы потому, чтобы показать к каким безрассудным ухищрениям может привести злоупотребление классификациями. Сновидения, в которых слышат крики, звуки выстрелов, музыку и т. п. он квалифицирует, как галлюцинации. «Большинство представлений и впечатлений, совокупность которых образует сновидения, — говорит он, — каковыми бы иллюзорными они ни были по отношению к внешним объектам, нельзя считать всецело иллюзорными, если их рассматривать в их связи с расстройствами или болезнями органов, которые порождают эти восприятия».

Другими словами, большинство сновидений обусловлены физическими ощущениями, которые пробуждают определённые последовательности идей.

Теперь же, чтобы сделать галлюцинации (как он их понимает) совершенно отличным явлением, он добавляет: «То, что мы понимаем под галлюцинациями, совершенно отличается от тех восприятий, от тех представлений, случайную причину которых всегда возможно до некоторой степени распознать. Галлюцинации же, как подразумевает сама этимология этого слова, являются подлинными неожиданностями, иллюзиями, настолько совершенными видениями, настолько болезненными и ошибочными восприятиями, что их не возможно приписать ни какому более или менее глубокому изменению мозга. Таким образом, что в определённых случаях можно иметь галлюцинации в гуще сновидений».

Но, в таком случае, как же тогда отличать галлюцинации в сновидении?

Согласно автору, галлюцинация будет отличаться от сновидения тем, что «в случае галлюцинации человек совершенно уверен, что он видит, и прежде всего, что он слышит, что он осязает как в состоянии бодрствования». Что означает, что когда сновидение обладает большой реалистичностью, чёткостью, наконец, иллюзорностью, то наш автор называет его галлюцинацией.

Не настаивая больше на отрицании этих надуманных теорий, всё же добавим ещё несколько слов, дабы больше к этому не возвращаться. Если хотим принять как данность, что только сновидения, вызванные случайными физическими ощущениями являются единственно подлинными сновидениями, тогда как все остальные сновидения, которые не имеют прямой случайной причины, или, по крайней мере, когда от нас ускользает эта причина, мы должны называть галлюцинацией, то тогда нам придётся отказать воображению в способности самому вызывать картины, используя простую ассоциацию идей. И когда какой-то ряд сцен и картин, связанный вместе этим бесспорным явлением «ассоциации идей», разворачивается перед умом в сновидении, отправной точкой которого было какое-то физическое ощущение, то тогда нужно назвать сновидением только эту отправную точку, а галлюцинацией всё остальное, впрочем, не без условия, чтобы иллюзии были яркими? Кто же тогда сможет искренне похвастается способностью на практике устанавливать подобные отличия?

Заблудиться в лабиринте таких тонких определений, когда мы ещё так мало знаем о сущности этих вопросов, кажется мне, признаюсь, очень лёгким делом. Назовём же иллюзии сновидения, экстаза, делирия, и даже безумия, как нам нравиться; но признаем, что речь идёт об исключительном в своём роде явлении — изоляции от окружающего мира, обращение ума на самого себя, и как следствие, вера в реальное существование фактов, которые существуют лишь в нашем уме. Изучим же сперва это явление в своём естественном виде, во время естественного сна, и тогда, быть может, мы лучше поймём все те исключительные разновидности, к которым может привести какое-нибудь болезненное состояние. Моё противление требованию объяснять наши сновидения игрой мозговых фибр [нервов] определённо не дойдёт до того, чтобы заставить меня забыть эту внутреннюю связь души и материи, тайну которую заключает в себе наш мозг. Я лишь настаиваю, чтобы, в нашем бессилии проникнуть в законы этого скрытого союза, мы искали бы лучше как, чем почему то, что в нас происходит.

[47] Можно спросить, зачем это условие неглубокого сна, но нужно вспомнить, что Моро (де ла Сарт) не допускает сновидений во время глубокого сна. — прим. автора.

[48] См. в третьей части доказательства противоположного мнения. — прим. автора.

[49] Вероятно, речь идёт о д-ре Double. — прим. автора.