На Черной горе: читать начало книги онлайн

Это длинное каменное здание, лишенное каких-либо украшений, если не считать солнечных часов над входом, располагалось между рекой и улицей и по периметру было обсажено португальской лавровишней. Рядом стояла трапезная – строение из гофрированного железа, выкрашенного зеленой краской.

Внутри молельни стены были побелены. Здесь стояли отдельные огороженные дубовые сиденья и простые дубовые скамьи, а на кафедре значились имена прежних священников – всех этих Парри, Уильямсов, Воганов и Джонсов, – которые служили здесь еще с эпохи Английской республики. В восточном конце стоял алтарь с выгравированной датой: «1682».

В Индии Мэри насмотрелась на повадки неангликанских миссионеров, и для нее само слово «молельня» служило синонимом грубости, ограниченности и нетерпимости. И все же она сумела затаить свои чувства и согласилась туда ходить. Мистер Гомер Дэвис казался столь отъявленным жуликом, что, пожалуй, лучше всего было не вмешиваться, чтобы он и дальше охмурял Амоса: тогда, быть может, в один прекрасный день муж и сам опомнится. Она отправила викарию записку, в которой объясняла причину своего отсутствия. «Это временный этап», – приписала она в постскриптуме: она просто не могла относиться ко всему этому всерьез.

Как можно было сохранять серьезную мину при виде миссис Реувен-Джонс, наигрывавшей гимны Уильяма Уильямса[28] на хрипливой фисгармонии? Или не рассмеяться, слушая щебет голосов и глядя на колыханье всех этих перьев на шляпках? А мужчины? Всю неделю это были рассудительные фермеры, а сейчас они потели, раскачивались и выкрикивали: «Аллилуйя!», «Аминь!» и «О да, Господи! Да!». А когда посреди чтения 150-го псалма миссис Гриффитс из Кум-Кринглина полезла в сумочку и вытащила оттуда тамбурин, Мэри снова пришлось закрыть глаза и подавить непроизвольный смех.

Ну а проповеди? Ведь это же была несусветная чушь!

Однажды в воскресенье мистер Гомер Дэвис перечислил всех животных, взошедших на Ноев ковчег, а на вечерней службе превзошел самого себя. Он поставил пять зажженных свечей на краю своей кафедры и устремил палец на паству, отбросив пять теней на потолок. А потом низким, «литургическим» голосом начал проповедь:

– Я вижу ваши грехи, как кошачьи глаза в ночной тьме…

Несмотря на все это, пришло время, когда Мэри стало стыдно при мысли о том, что она потешалась в душе над этими строгими и сдержанными церемониями; пришло время, когда от звучания Слова Божия задрожали стены, и заезжий проповедник сумел пробрать ее до глубины души своим красноречием:

– Он – Черный Агнец, мой возлюбленный Агнец, он черен как ворон, и лучше тысячи других. Возлюбленный мой – Белый Агнец, он румяный Агнец и лучше десяти тысяч других. Он – Красный Агнец. Кто это идет от Едома, в червленых ризах от Восора? Не Дивный Агнец ли это, братья мои? Заклинаю вас, братья мои, поймайте же Агнца сего! Поймайте, удержите его! Удержите же за ногу Агнца сего!..[29]

После проповеди пастырь пригласил прихожан причаститься. Они расселись на скамьи – мужья напротив жен. Вдоль всего стола тянулась дорожка свежевыстиранной льняной ткани.

Проповедник разре́зал хлеб на ломти, благословил их и стал передавать по кругу на оловянном блюде. Потом благословил вино в оловянном кубке. Мэри взяла кубок из рук соседки, и, когда ее губы коснулись края, на нее снизошло озарение: вот же, это и есть Тайная вечеря; это и есть Верхняя горница; все большие соборы построены не столько во славу Господа, сколько из тщеславия человека; все папы и епископы суть кесари и князья земные. И если потом кто-то укорял Мэри за то, что она оставила лоно англиканства, она, понурив голову, просто отвечала:

– Молельня дает мне большое утешение.

Амос же все бесновался, ярился и мучился от головных болей и бессонницы. Еще никогда и нигде – даже среди факиров и флагеллантов – Мэри не наблюдала такого фанатизма. Вечерами, напрягая зрение при свечах, он выискивал в Библии оправдания своей правоты. Он читал Книгу Иова: «Ночью ноют во мне кости мои, и жилы мои не имеют покоя…»[30]

Он грозился уехать, купить ферму в Кармартеншире, в самом сердце Уэльса. Но на банковском счету у него было пусто, и жажда мщения приковывала его к месту.

В марте 1912 года он застиг Уоткинса, когда тот пытался сбить ворота. Произошла драка, и домой он пришел пошатываясь, с глубоким порезом над виском. Через неделю почтальон нашел на обочине дороги мула Уоткинсов с выпущенными кишками, но еще дышавшего. А первого апреля, в день дурака, Амос, проснувшись, обнаружил на навозной куче труп своей любимой собаки. Такого удара он не ожидал и долго рыдал, как дитя.

Мэри с тоской думала, что это не кончится никогда. Она смотрела в зеркало на свое лицо – более серое и потрескавшееся, чем пятнистая поверхность амальгамы. Ей хотелось умереть, но она понимала, что должна жить ради близнецов. Чтобы как-то отвлечься, она читала те романы, что любила в юности, пряча их от Амоса, потому что, пребывая в теперешнем ужасном настроении, он бы просто их сжег. Однажды в зимний день, сомлев у очага, она задремала с раскрытым «Грозовым перевалом» на коленях. Пришел Амос, грубо встряхнул жену и ударил ее книгой по лицу так, что угол переплета угодил ей прямо в глаз.

Мэри вскочила. С нее было довольно. Страх покинул ее, она снова ощутила свою силу. Выпрямила спину и бросила ему в лицо:

– Безмозглый дурак!

Он стоял возле пианино с отвисшей нижней губой, не переставая трястись. А потом исчез.

Теперь ей оставался только один путь – уехать к сестре в Челтнем. Ведь у сестры был дом и доход. Она вынула из секретера два листка почтовой бумаги. «Нет большего одиночества, – завершала она последний абзац своего письма, – чем одиночество в браке…»

На следующее утро перед завтраком Амос, выкатывая из маслобойни бидон с молоком, увидел, как она передает почтальону конверт. Казалось, он угадал содержание письма – от первой строчки до последней. Он попытался быть поласковей с близнецами, но они глядели на него по-волчьи.

По мере того как синяк вокруг глаза из темно-сизого делался желтовато-лиловым, Мэри все больше смягчалась и веселела. Зацвели нарциссы. Она уже начала прощать его – и, ловя виноватые взгляды мужа, поняла, что он принимает ее условия. Она боролась с соблазном злорадства. Пришло письмо из Челтнема. Он страшно нервничал, глядя, как она вскрывает конверт.

Ее глаза забегали по строчкам, написанным стародевическим почерком, а потом она запрокинула голову и рассмеялась.

…Отец всегда говорил, что ты своевольная и порывистая… Никто не может сказать, что я не предостерегала тебя… Но супружество есть супружество… Священный долг… И ты должна оставаться с мужем и в радости, и в горе…

Мэри объявила:

– Я даже не стану тебе пересказывать, что там написано.

Она поцеловала его. Ее губы дрожали от нежности, а письмо уже лизали языки пламени.

18

Через полтора года Бенджамин вдруг вытянулся и обогнал Льюиса в росте на три дюйма.

Вначале у него пробились черные усики, потом пушок перекинулся на щеки и подбородок. Все лицо покрылось прыщами, и на него стало страшно смотреть. Ему было стыдно и неловко из-за того, что он так вымахал и стал крупнее брата.

[28] Уильям Уильямс (Уильям Уильямс Пантицелин; 1717–1791) – известный валлийский поэт и писатель, автор многих религиозных гимнов.

[29] Здесь вольно смешаны мотивы и цитаты из библейских книг: Песн. 5: 10, Ис. 63: 1.

[30] Иов 30: 17.