На Черной горе: читать начало книги онлайн

– Тихо! – цыкнул на брата Бенджамин. – Он сейчас заиграет.

Старый инструмент издал грубый хрип. Но вторая нота оказалась мягче, а потом полились еще более приятные звуки. Сэм запрокинул голову. Его подбородок воинственно торчал над корпусом скрипки, ноги безупречно отстукивали такт по плитам пола.

Потом он кашлянул, и музыка прекратилась. Шажок за шажком, он с трудом взобрался по лестнице. Кашлянул еще и еще раз, а потом наступила тишина.

Мальчики поднялись на чердак и увидели, что дед лежит на стеганом одеяле и прижимает к себе скрипку. На его лице не было ни кровинки, на нем читалась какая-то веселая снисходительность. Шмель, залетевший внутрь, жужжал и бился об стекло.

– Не плачьте, милые мои! – Мэри приобняла сыновей здоровой рукой, когда они, рыдая, сообщили новость. – Пожалуйста, не плачьте. Ведь рано или поздно это все равно бы случилось. Это была счастливая смерть.

Амос не пожалел денег на похороны и заказал окантованный латунью гроб у фирмы «Ллойд и Ллойд» из Престина.

Катафалк везла пара лоснившихся черных лошадей; на всех четырех углах крыши стояли черные урны с желтыми розами. Траурная процессия шла позади, аккуратно обходя лужи и глубокие колеи. Мэри надела ожерелье из мелких черных гагатов, доставшееся ей по наследству от тети.

Мистер Эрншо прислал венок из аронников, чтобы положить на крышку гроба. Когда гроб наконец опустили на пол у алтаря, на нем постепенно выросла целая гора из венков.

Большинство прислали люди, о которых Мэри ничего не слышала, зато все они прекрасно знали Сэма. В толпе, собравшейся в церкви, она почти ни с кем не была знакома. Оглядываясь по сторонам, она мысленно спрашивала себя: кто все эти старые кумушки, утирающие слезы и шмыгающие в носовые платки? Не может же быть, думала она, что у него было столько тайных пассий?

Амос поставил Ребекку на скамью, чтобы ей было видно происходящее.

– «Смерть, не тщеславься…»[27] – так начал свое обращение новый викарий. Но, хотя слова он произносил красивые, хотя голос у него был звучный и приятный, Мэри то и дело отвлекалась и возвращалась мыслями к сидевшим возле нее сыновьям.

Как же они выросли! Скоро начнут бриться, думала она. Но какие же они худые и изможденные! Как это тяжело – приходить домой из школы уставшими, а потом еще и вкалывать на ферме. И как нескладно они смотрятся в этих убогих костюмах. Если бы только у нее были деньги, она бы купила им красивую новую одежду. И обувь! Несправедливо все-таки заставлять их ходить в ботинках, которые малы им на целых два размера. И не давать им еще раз съездить на море. Ведь прошлым летом они так хорошо отдохнули, так порадовались жизни. А теперь вот Бенджамин снова кашляет. Хорошо бы связать ему еще один шарф на зиму, да только где же взять шерсть?

– «Пепел к пеплу, прах к праху…»

Комья земли с глухим стуком посыпались на крышку гроба. Мэри дала кладбищенскому сторожу соверен и вместе с Амосом пошла к погребальным воротам, где они встали, чтобы попрощаться со всеми, кто явился на похороны.

– Спасибо, что пришли, – говорила она. – Спасибо… Нет. Он умер тихой смертью… Это была благодать… Да, миссис Уильямс, хвала Господу! Нет. В этом году мы не приедем. Столько хлопот… – Она все кивала, вздыхала, улыбалась и пожимала руки всем этим добрым, соболезнующим людям, одному за другим, пока от рукопожатий у нее не заныли пальцы.

Потом, уже дома, когда шляпные булавки были вынуты и ее шляпка лежала, будто слизняк, на кухонном столе, она повернулась к Амосу с выражением искренней сердечной тоски и сочувствия, но он только отвернулся от нее и насмешливо пробурчал:

– Можно подумать, у тебя своего отца никогда не было.

17

В октябре того же года среди постоянных гостей Видения появилось новое лицо.

Мистер Оуэн Гомер Дэвис был священником конгрегационалистской церкви, он недавно переехал из Балы в Рулен и возглавил молельню в Майсифелине. Жил он вместе с сестрой на улице Джубили-террис в доме номер три; в саду у него стояла поилка для птиц и росла юкка.

Мистер Дэвис был грузным мужчиной с неприятно белой кожей, с валиком жира над воротником и с чертами лица, которые образовывали нечто вроде греческого креста. Его резко очерченный рот становился еще резче, если священнику вдруг случалось улыбнуться. Рукопожатие у него было ледяным, а голос – мелодичным и певучим.

Приехав сюда, он чуть ли не первым делом поссорился с Томом Уоткинсом из-за стоимости гроба. Одного этого было достаточно, чтобы расположить к нему Амоса, хотя Мэри видела в нем какую-то ходячую несуразность.

Библию он воспринимал совсем по-детски. Понятие Пресуществления было слишком невразумительным для его буквалистского ума; глядя на то, с каким ханжеским видом он опускал в чашку чая таблетку сахарина, Мэри заподозрила его в слабости к липким пирожным.

На одном из чаепитий он с важным видом положил на стол кулаки и заявил, что в аду «жарче, чем в Егилипте или Ямайко!» Тут Мэри пришлось прикрыть лицо салфеткой (хотя за последнюю неделю она ни разу не улыбнулась).

Она нарочно провоцировала его, надевая много украшений.

– Ах! – укоризненно вздыхал он. – Грех Иезавели!

Он морщился всякий раз, как Мэри открывала рот, словно давая понять, что уже один английский выговор обрекает ее на муки вечные, и, похоже, вознамерился увести ее мужа на иную стезю – впрочем, Амос и сам легко поддавался влиянию.

Вражда с Уоткинсом давно лишила его покоя. Он просил у Бога наставлений. И вот появился человек Божий, который пожелал принять его сторону. Амос с яростной сосредоточенностью прочитал брошюрки, которые проповедник выкладывал на чайный столик, и вышел из лона англиканской церкви, забрав близнецов из школы. Он заставил Бенджамина спать отдельно от брата – на сеновале; а когда увидел, как сын крадучись поднимается по лестнице с кораблем-в-бутылке, отобрал сувенир.

Близнецам приходилось трудиться день-деньской, по десять-двенадцать часов, пока они не падали от усталости, – конечно же, кроме воскресений, когда вся семья только и делала, что молилась.

Молельня в Майсифелине была одной из старейших неангликанских молелен в стране.

[27] Строка из «Священных сонетов» Джона Донна (1572–1631). Перевод Г. Кружкова.