И не мог избавиться от ощущения, что что-то пошло страшно не так.
Что произошло? Кого мне нужно избить?
Отвернувшись от меня, Моник начала церемонию как положено – налила немного горячей воды в чайник, чтобы пробудить чайные листья.
Этот жест должен был символизировать пробуждение чувств и открытие сердца.
Ее движения были по-настоящему изящными, но… снова бросилась в глаза едва заметная дрожь в ее руках, когда она держала чайник.
Нет. Это была не просто обычная нервозность. Мне казалось, здесь было нечто большее.
Я стиснул зубы, размышляя, что мне делать дальше.
Все внутри меня кричало о том, что я должен увести ее отсюда и выяснить, что случилось.
Снова сработали вспышки.
Репортеры с блокнотами и микрофонами продолжали неотрывно следить за происходящим.
А что если я резко остановлю ее, а на самом деле ничего страшного не происходит?
Это может испортить ее момент, и я никогда себе этого не прощу.
Может, я просто слишком ее опекаю?
Моник медленно и осторожно наливала воду.
Я не мог увидеть, что происходило внутри, но представлял, как чайные листья медленно закручивались в чайнике, высвобождая свою суть.
Ее лицо было маской сосредоточенности, но в глазах по-прежнему читался страх.
Под столом я сжал кулаки, заставляя себя остаться на месте и не испортить этот момент.
Тем временем тонкий аромат ее чая начал наполнять комнату, переплетаясь с запахом цветущей сакуры.
Блять. Как же это пахнет.
Тетя Сьюзи тихонько захлопала.
Тетя Мин шикнула на нее.
Отец кивнул и прошептал себе под нос:
– Чувствую лаванду. Очень хорошо.
Меня охватила гордость.
Но, несмотря на красоту церемонии и изящество ее купажа, я все еще замечал напряжение в ее осанке.
Из-за чего ты нервничаешь? У тебя все потрясающе получается.
Что-то могло случиться между тем, как я попрощался с ней утром, и этим моментом?
Это могли быть ее сестры в Востоке?
Или Марсело или Бэнкс позвонили и чем-то расстроили ее?
Я наклонился к Чену и прошептал: