Репортеры явно были в восторге, камеры щелкали с бешеной скоростью, ловя каждое ее движение, а в толпе уже начали раздаваться восхищенные шепоты.
Даже несколько операторов утвердительно кивнули.
Моник завершила свою речь:
– Я верю, что вместе мы создадим наследие единства, уважения и общих мечт для будущих поколений.
Аплодисменты раздались сразу и были по-настоящему восторженными.
Репортеры подались вперед, готовые завалить ее вопросами, несмотря на то, что сейчас был не момент для интервью.
И снова я почувствовал то знакомое ощущение, мне не хотелось делить ее с ними.
Это было странное сочетание гордости и собственнического инстинкта.
Хммм.
Она действительно оставляла после себя сильное впечатление. Ее искреннее уважение и готовность принять наши традиции точно расположат к ней мой народ, обеспечив ей их любовь и поддержку.
Но вместе с тем… все это вполне могло породить какое-нибудь безумное фанатство.
О, блять. Что я наделал?
Я уже видел восхищение в глазах репортеров, то, как они ловили каждое ее слово. Пройдет совсем немного времени, и ее портреты появятся на стенах домов, а ее имя будут произносить с теплотой на рынках, в чайных лавках и мастерских.
Возможно, даже начнут делать кукол и всякие сувениры с ее лицом.
Это вполне могло случиться.
С моей матерью все было точно так же.
Я уверен, если бы я сейчас пошел к ее могиле, там наверняка нашлись бы двое или трое человек, пришедших, чтобы почтить ее память. Возможно, кто-то даже просил бы у надгробия совета в каком-нибудь сложном семейном вопросе.
Люди оставляли у ее могилы записки с желаниями и блестящие монеты, надеясь, что она уговорит Бога исполнить их просьбы.
В конце концов Мони будут любить, как мою мать.
Я взглянул на отца и заметил ту самую хитрую, все-понимающую улыбку на его лице, пока он наблюдал за ней.
Эта чайная церемония была не просто способом Востока принять ее. Ты хотел успеть подарить им нового кумира до своей смерти. Кого-то, кого они смогут любить и боготворить. Черт побери.
И пусть я всей душой дорожил тем, как быстро она находила общий язык с моим народом, какая-то часть меня все равно не могла смириться с мыслью о том, что теперь ей придется делить свое внимание и нежность с таким множеством других людей.
Конечно, это было эгоистичное чувство. Но я не мог от него избавиться.
Отец тихо усмехнулся у меня сбоку.
Я повернулся к нему.
Он снова прошептал:
– Ты должен поделиться ею с ними.
Моник вернулась к чайнику, где настаивался чай, и в этот момент сработали вспышки камер.
Но вместе с ярким светом в ее глазах снова мелькнул тот самый страх, пока она продолжала церемонию, аккуратно добавляя капли меда в каждую пиалу.
Ты все еще чего-то боишься. Почему? У тебя все получается потрясающе.