Глория встала. Подошла к зеркалу, поправила волосы. На шее у неё наливался синяк.
Она повернулась ко мне. В её глазах уже не было того безумия. Был холодный расчет и… удовлетворение?
— Завтра к обеду, — сказала она ровным голосом, словно ничего не произошло. — Подгоняй машину к третьему складу. Кардан знает, где это. Возьми грузовое такси, заберете запчасти.
Она подошла к двери. Обернулась на пороге.
— Не грызи себя, Молчун. В Улье нет праведников. Есть только выжившие. А ты… ты хорош.
Дверь хлопнула.
Я остался один. С запахом чужой женщины на коже и пониманием того, что я только что продал кусок своей совести за комплект резины и бронелисты.
Но самое страшное было не это.
Самое страшное было то, что мой внутренний зверь, тот самый, что урчал от удовольствия, ни капли не жалел.
Я успел. Когда в замке повернулся ключ, комната уже была проветрена, постель заправлена с армейской тщательностью, а сам я сидел за столом, разбирая и собирая пистолет. Вид у меня был сосредоточенный, руки заняты делом.
Только вот запах… Мне казалось, что запах Глории — терпкий, чужой — въелся в стены, в подушку, в мою кожу. Я вымылся дважды, стирая себя мочалкой до красноты, но фантомное ощущение её прикосновений осталось.
Катя вошла в номер, сияя, как начищенный пятак. В руках она тащила огромный сверток.
— Смотри! — она сбросила ношу на кровать. — Брезент! Настоящий, пропитанный, с люверсами. И еще поролон нашла. Обошьем сиденья, будет не кабина, а тронный зал.
Она тараторила, рассказывая, как торговалась с каким-то старьевщиком, как чуть не подралась за моток капроновой нити. Она была живой, настоящей, моей.
Я слушал её и чувствовал, как внутри ворочается ледяной ком.
Катя подошла ко мне, обняла сзади, уткнувшись носом в шею.
— Ты чего такой напряженный? — спросила она, почувствовав, как окаменели мои плечи. — Случилось чего?
Я медленно повернулся. Посмотрел ей в глаза. Я не мог врать голосом, но глаза… глаза выдавали. Я знал, что в них сейчас плещется тоскливая вина, которую не смыть никаким живчиком.
— Уррр… — я отрицательно мотнул головой и прижал руку к груди. «Устал».
Она посмотрела на меня внимательно, чуть прищурившись. Её дар сенса работал на эмоции, и она наверняка чувствовала, что фон у меня сбитый, тяжелый. Но списала это на стресс и безденежье.
— Ничего, — она поцеловала меня в лоб. — Завтра всё наладится. Ложись спать.
Я лег. Но спал я на самом краю, боясь прикоснуться к ней, словно моя измена была заразной болезнью.
Утро встретило нас суетой. Мы вызвали местное грузовое такси — раздолбанную «Газель» с шашечками, нарисованными маркером на двери, — и поехали к третьему интендантскому складу.
Таксист, болтливый мужик с золотой фиксой, всю дорогу травил байки про то, как он в прошлой жизни возил мэра, но я не слушал. Я смотрел в окно на серые стены ангаров и готовился к встрече.
Глория уже была там. Она стояла у распахнутых ворот склада, прислонившись плечом к косяку. На ней была чистая «горка», волосы убраны под бандану.
Ни следа вчерашнего безумия. Ни тени той женщины, что царапала мне спину и кусала губы в кровь.
Перед нами стоял профессионал. Холодный, собранный снайпер.
Рядом с ней, на паллете, лежало наше богатство: четыре новеньких, "зубастых" покрышки для «Шишиги», коробки с запчастями, листы бронестали.
— Привет, трудяги, — кивнула она, когда мы вылезли из такси. Голос ровный, спокойный. — Принимайте товар. Всё как договаривались.
Я прошел мимо неё, стараясь смотреть куда угодно, только не на неё. На колеса, на небо, на носки своих ботинок. Взгляд её глаз — насмешливый и знающий — жег мне затылок.