Надежда. Проклятая, упрямая, живучая надежда.
Когда он сказал, что до сих пор меня любит, что-то внутри дрогнуло. Не сразу, не мгновенно. Но дрогнуло. Как будто замёрзшее озеро начинает трескаться под весенним солнцем. Тоненькая трещинка, через которую может просочиться тепло.
Господи, неужели я всё ещё его люблю?
Конечно, люблю. Дура несчастная, конечно, люблю. Несмотря на всё, что он наделал. Несмотря на унижения, скандалы, боль. Несмотря на то, что он превратил нашу жизнь в войну. Люблю этого упрямого, испуганного, гордого мужика.
И что мне с этой любовью делать? Похоронить окончательно? Или дать ей шанс?
Я вспоминаю наши свадебные фотографии. Молодые, красивые, счастливые. Я в белом платье, он в чёрном костюме. Смотрим друг на друга так, будто в целом мире больше никого нет. И не было тогда никого важнее.
Когда же мы перестали так смотреть друг на друга?
Возвращаюсь на кухню. Руслан стоит у окна, наблюдая за жизнью нашего района. Люди спешат с работы, выгуливают собак, выходят за хлебом к магазинчику на углу. Мальчишки катаются на велосипедах во дворе. Обычная жизнь обычных людей.
А мы... мы разбираемся со своими руинами.
Посуда вымыта, разложена по местам. На столе — ни крошки. Идеальный порядок. Как он умеет наводить порядок в вещах и как не умеет разобраться со своими чувствами.
— Руслан, — зову я его тихо.
Он оборачивается. Лицо спокойное, но я вижу напряжение в уголках глаз. Маленькие морщинки, которые появились за последние месяцы.
— Ответь мне честно. Совсем честно. Ты действительно думаешь, что нам будет лучше порознь?
Он долго молчит. Я вижу, как работают мышцы на его лице, как он пытается найти правильные слова. Как мучительно ему даётся эта честность.
— Не знаю, — говорит он, наконец, и голос его звучит устало. Так устало. — Я уже ничего не знаю, Злата. Я думал, что знаю. Думал, что всё просчитал, всё предусмотрел. А получается, что я просто наделал ещё больше бед.
— Получается, так.
— И что нам теперь делать?
Хороший вопрос. Вопрос на миллион. Что нам делать с этой любовью, которая не умерла, несмотря на все попытки её убить? Что делать со страхами, которые загнали нас в эту западню? Что делать с Савелием, который разрывается между нами, как верёвка при перетягивании?
— Не знаю, — честно признаюсь я, и эти слова даются трудно, будто я их из себя выдавливаю. — Но точно знаю, что не хочу сдаваться.
— Злата...
— Дай мне договорить! — перебиваю я его резко, чувствуя, как во мне снова поднимается волна. — Да, мне больно. Да, я злюсь. Да, иногда я тебя ненавижу так, что хочется что-нибудь разбить. Но я не хочу другого мужчину. Не хочу разрушать то, что мы строили столько лет.
— Мы уже это разрушили.
— Нет! — стукаю я ладонью по столу, и звук эхом отражается от стен. — Мы это запутали. Замусолили. Закопали под грудой обид и недопонимания. Но не разрушили. Фундамент ещё цел.
Руслан качает головой, и я вижу, как он борется сам с собой.
— Ты не понимаешь. Я не смогу измениться. Я пытался, честное слово. После рождения Савелия я пытался стать другим. Более открытым, более... нежным. Но получается только хуже.
— А ты пытался с моей помощью?
— Что?
— Ты пытался измениться один. А мы — семья. Может, стоит попробовать вместе?
Он смотрит на меня с таким недоверием, будто я предложила ему полететь на Марс. В его глазах борются удивление, страх и что-то похожее на слабую надежду.
— Злата, мы же убьём друг друга, если останемся. Посмотри, что происходило последние месяцы. Сплошные скандалы.