Башмачник Ростом, Уильям Сароян и другие: Рассказы, новеллы, эссе: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Мужчина средних лет, врач, одет до слащавости модно. Говорит заученными, банальными фразами. Не говорит — выстреливает одну банальность за другой.

— Что такое жизнь? Жизнь это для мужчины — женщина, и то, что он о ней думает. А для женщины — это мужчина и то, что она о нём думает.

Любовь, может, начинается идеалом, а кончается одеялом.

Но вот врач вспомнил своего отца, и в его голосе появились живые человеческие интонации:

— Отец мой был грузчиком в порту. Раньше подъёмных кранов не было. Ставили вместо лестницы широкие доски с прибитыми на них рейками, чтобы не поскользнуться. Другие грузчики брали по одному мешку, мой отец брал по два мешка. Потом он работал пильщиком. Придумал пилу, чтобы один человек мог пилить. Работал с восьми утра до восьми вечера. Мать в два часа шла к нему — тогда не носили трусы и майки — с чистой рубашкой и кальсонами. Отец умывался, надевал чистые кальсоны и рубашку, ел большую тарелку мацони с буханкой хлеба и продолжал работу. Вечером он приходил домой, мать его купала, он ещё раз менял бельё, надевал чистые кальсоны и рубашку, ел лук, сыр с хлебом, пил чай вприкуску и ложился спать. Так каждый день. Отец собрал деньги и дал мне, своему сыну, образование. Когда он умер, мама плакала и говорила: «Сын проживёт без отца, а как я без него буду жить?» Мать моя была необразованная, но любовь была.

Так трогательно человек вспоминал отца и мать. В самом конце рассказа его опять занесло:

— Когда уходит любовь? Тогда, когда приходит образование.

Кто самый счастливый человек? Тот, кто не любил вовек…

Словно бы подменили человека.

В приёмную председателя мы вошли одновременно — модно одетый, весь отутюженный, тщательно выбритый молодой человек и я, однофамилец председателя.

Секретарша спросила, как о нас доложить.

— Скажи, Жорик из обувной, — коротко представился молодой человек.

— Скажите, его однофамилец, профессор, заведующий кафедрой университета, — представился я, уверенный, что произвёл впечатление на Жорика и на секретаршу.

Секретарша пошла докладывать, а я прошёл вперёд, встал впереди Жорика. Сейчас, думаю, пригласят меня в председательский кабинет. Когда я войду, председатель встанет из-за стола, пойдёт мне навстречу, и где-то в середине кабинета встретимся мы, два Лево-няна, и я со всей горячностью пожму его председательскую руку, а он — мою, профессорскую.

И пока я рисовал себе картину встречи с должностным однофамильцем (я всегда испытываю к однофамильцам нежное, почти родственное чувство), пришла секретарша и широко улыбнулась не мне, а Жорику из обувной.

— Товарищ Жорик, председатель вас ждёт.

Жил я в люксе, в громадном номере столичной гостиницы. В мои комфортабельные апартаменты то и дело подселяли командированных, которые долго не задерживались в дорогом номере. В один из дней рано утром разбудил меня очередной постоялец.

— Будем знакомы, — протянул он руку, — преподаватель консерватории.

— Очень рад, — ответил я, — но в музыке, к сожалению, не разбираюсь.

— Я, знаете, тоже не разбираюсь.

— То есть как?

— Я преподаю в консерватории физкультуру. Профессора — люди капризные, первые часы не берут, всё мне, значит, подсовывают, а я как дам с утра пораньше нагрузку, студенты, значит, на скрипках не могут играть — руки дрожат, — заулыбался мой новый знакомый.

Так я узнал, что не все преподаватели консерватории разбираются в музыке. И те, которые не разбираются, не уважают тех, которые знают музыку и живут ею.

Сын укоряет отца, старого человека с жёлтыми горящими глазами:

— Папа, почему ты не принимаешь лекарства, врачи жалуются.

— Что вы мне суёте порошки да таблетки? Восемнадцать таблеток в день! Я читал статью академика. В аптеке здоровье не купишь, говорит академик. Ты бы мне фруктов каких принёс, — сердится старик.

Человек стал профессором, никудышным, но профессором. Прошло десять лет, а он всё не может забыть, что он профессор. Всё удивляется себе, профессору, и ждёт (который год!), чтобы удивлялась ему, профессору, общественность.

— Каждый из нас, — говорит он о себе и о профессорах, — штучный человек. Это как штучный товар, понимаешь? Не станет кого-нибудь из нас — и уже другого такого народ не родит. Мы — люди штучные, единственные.

Профессор всюду развивает эту мысль, чтобы его берегли-оберегали.

Тариэл Цитлидзе, давний мой друг, инженер, объяснил мне, как устроен человеческий мозг.