Наступает еще одна пауза, долгая, в которой отчетливо слышно, как шипит вода в шланге, стрекочут сверчки вокруг и тихо гудит кондиционер у меня за спиной.
В горле комок. Я сглатываю.
– Мы переехали, – говорю я. Что еще сказать? Разговор происходит словно во сне. В нем едва ли есть смысл. – Мы переехали после его отъезда.
Он вздыхает – тихо и протяжно. Уже без прежней жизнерадостности.
– Он хороший парень, мой Сэм. Многое пережил, но ты, полагаю, это знаешь. Я не хочу, чтобы ему делали больно. Ему на всю оставшуюся жизнь хватит. – Еще одна пауза. – Может, и на несколько.
– Я тоже не хочу, – говорю я.
– Вещи из прошлой жизни… Они делают ему больно, – продолжает он. – Но ты другая. Я вижу. Всегда такой была.
Хочется спросить: «С чего вы взяли?» Он говорит так, будто знает обо мне что-то, чего не знаю я сама. Будто видит что-то, чего я не вижу, и может помочь мне разобраться в себе. Понять, кем я должна стать.
Но думать об этом, пока мы стоим каждый на своем заднем дворе и разговариваем о его приемном сыне, эгоистично. Я вижу, что папа любит Сэма каждой частичкой своего тела и отчаянно желает, чтобы Сэм рос в счастливом доме, без нужды в длинных рукавах и целебных поцелуях.
Поэтому я говорю, что думаю:
– Я просто хотела убедиться, что он в порядке. Я слышала игру…
Вода выключается с резким щелчком, за которым следует скрип вентиля. Пошатывая забор, отец Сэма складывает шланг на место, сворачивая его вокруг держателя.
– В следующий раз – через дверь, – закончив, напоминает он. – Но, учитывая, как сейчас поздно, лучше подожди здесь.
Глава 8
Сэм
В душе выкручиваю горячую воду на максимум. Моя бледная кожа несколько часов будет покрасневшей, но я надеюсь, что кипяток сожжет остатки страха, копошащегося в груди.
Меня ударили во время неудачного блока. Стремительно движущийся локоть прилетел прямо в шлем, да так сильно, что перед глазами замелькали звездочки. Когда попытался встать, звездочек стало больше, и, чтобы тяжелый удар не превратился в нокаут, я тут же сел обратно на поле и прикрыл глаза.
Звездочки я видел и раньше.
«До».
И одного воспоминания об этом было достаточно, чтобы я остался на земле, ожидая, пока придут медики и скажут, что все в порядке. Мне нужна была минутка, чтобы звездочки – и воспоминания – исчезли.
По крайней мере, в этот раз я знал, что мне помогут.
По крайней мере, в этот раз мне причинили боль ненамеренно.
В детстве я понял, что некоторые моменты могут тянуться гораздо дольше, чем положено. На поле так и случилось. Я глубоко дышал, пытался прогнать тревогу и внезапно возникшую ярость, оставляя место для другого страха – связанного с моей футбольной карьерой. Всё лучше воспоминаний.
Обычно, когда я думаю о чем-то, что может навредить моей карьере, я превращаюсь в девяносто килограммов нервозности. В голове вспышками мелькают улыбающиеся лица мамы и папы. Сначала они выглядят так, как выглядели, когда мне было шесть лет: они жалели меня, переживали за меня. Постепенно они превращаются в нынешних родителей: гордых, уверенных, счастливых. Обычно я ухожу в спортзал, тягаю гантели и бегаю на дорожке, пока усталость не вытеснит страх разочаровать родителей. Футбол мне не нравится, но гораздо больше мне не нравится то, что было «до». Ничего не может быть хуже.
Но сегодня, когда я сидел на поле и секунды казались мне часами, я не мог избавиться от тревоги. И я по-настоящему боялся, что эта травма окажется серьезной, и я не смогу играть, и не попаду в университет.
И на мгновение – всего на мгновение между приливами страха – я почувствовал облегчение.
Потому что тогда я буду не виноват. Все расстроятся, но не из-за меня, потому что это будет не мой выбор.
Я даже рад, когда папа стучит в дверь. Думать об облегчении – бессмысленно. Я ничего с этим не сделаю.
– Привет.
– Привет, пап.