– Что ты нашла? – спрашиваю я.
Она резко вдыхает и подпрыгивает, едва не споткнувшись о собственные шлепанцы. Мне так стыдно, что я ее испугал, что я бросаюсь вперед ее ловить, будто сквозь дыру в заборе можно с легкостью проскользнуть, стоит только приложить достаточно воли.
И вот уже второй раз за день непреодолимая сила моей головы встречается с относительно неподвижным объектом.
Я стараюсь ругаться реже, чем хотелось бы. Во-первых, это расстраивает маму, которая выросла в очень религиозной семье и у которой, хотя она повторяет, что «любит Иисуса, но не христиан», остались старые церковные привычки.
Например, она постоянно угрожает помыть мне рот с мылом.
Во-вторых, это напоминает мне о жизни «до», где самые ужасные ругательства стали такими привычными, что до сих пор мерещатся мне из-за закрытых дверей.
Но, черт возьми, почему-то мне сейчас больнее, чем после случившегося на поле.
И, черт возьми, как же мне стыдно, что я врезался в забор, словно какой-то мультяшный пес, гоняющийся за кошкой, да еще и на глазах у Новы Эванс.
– Прости! – Она бросается ко мне. – Господи, прости, пожалуйста. Я… я слышала, что случилось. Из окна доносилось и…
Кажется, она продолжает говорить, но я перестаю слышать, потому что ее руки внезапно обнимают мою голову. Она пробегает пальцами по моим волосам, словно ищет шишку.
Когда она дотрагивается до меня, все вокруг исчезает. Не так, как было в детстве. Наверное, между нами всегда что-то существовало, но такая… тяга – в новинку.
Бо́льшую часть жизни «после» я работал над физической близостью: учился не только ее терпеть (долгое время только так и получалось), но и наслаждаться ею, наслаждаться связью с другими людьми.
Мне все еще тяжело. Меня, конечно, не напрягает, когда Эбигейл берет меня за руку, или целует в губы, или гладит по груди. Но с тех пор, как наши отношения встали на рельсы без возможности их остановить, я не сказать чтобы в восторге от ее прикосновений. Каждый раз я внутренне съеживаюсь, словно трачу свою с трудом обретенную способность терпеть физический контакт на что-то, на что не стоило бы.
Но с Новой все не так.
Совсем не так.
То, что происходит у меня внутри, когда ее пальцы касаются моего лица, затылка, лба, похоже на содрогание. Как нервный тик, только приятный, словно мое тело ушло в режим овердрайва, пытаясь осознать ощущения от прикосновений ее пальцев.
– Я в порядке, – умудряюсь сказать я без дрожи в голосе. – Мелочи это. Что на поле было.
– Медиков позвали, – невероятно тихо произносит Нова.
Я понимаю, что она напугана. Из-за меня. Ее беспокойство не должно вызывать такого счастья. Но я счастлив. Счастлив, когда вижу зеленый отблеск от света фонарей в ее глазах, кудряшку волос, заправленную за ухо. Счастлив быть рядом с ней.
Начинаю понимать, почему мотыльки летят на огонь.
– Их всегда зовут, – говорю я ей. – Это их обязанность. Такое постоянно случается. Я в порядке.
– «Такое постоянно случается»?
– В смысле…
Словно разозлившись, Нова говорит:
– Если такое постоянно случается, зачем ты вообще играешь? Ты обязан?
Ее ладонь все еще греет мою щеку и с каждой секундой становится горячее.
– Я даже не знала, что ты хотел играть в футбол, – продолжает она. – В детстве ты спортом не интересовался.
– И я не знал, – говорю я. – Пока сюда не переехал. Даже не знал, что была такая опция, но я попробовал, и у меня стало получаться. Хорошо получаться.
Нова собирается опустить руку, и я инстинктивно хватаю ее, пытаясь удержать у своей щеки. Осознавая, что я сделал, она округляет глаза. И я, кажется, тоже.
Мы смотрим друг на друга – два оленя, ослепленные взглядами.