— Плохо.
— А это же чего?
— За все время отрубил только одну голову. Да и то — курильщики.
— Курильщики? — удивился Вовкулака. — Отий, несущий яйца?
— Тый, тий. Ты хоть предателя зарубил, а я птицу невиновную.
— И мы тут издевались без работы. Может, поэтому некоторые и ушли.
— Баба с телеги, — сказал Ворон. — Ушел то и ушел. Зима на носу.
— Зато и коммуна о нас немного забыла. Вот и их газетка пишет, что нам каюк. Это же хорошо?
— А что здесь хорошего? Надо чтобы духа нашего боялись.
— Оно то да, но если им такое привлекалось — тоже неплохо.
Ворон догадался, что Вовкулака вздумал какую-то непростую движитель, из-за того подходил к ней осторожно и издалека. В конце концов он достал из пазухи в четыре раза составленную окружную газетку «Красный Октябрь», развернул её и, подавая Ворону, показал на первую страницу.
— Погоди, — Ворон оторвал лоскут «Красного Октября» и принялся скручивать сигарету. — Но ведь атаман Туза убит еще в позапрошлом году.
— Э, — кивнул Вурдалака. — Под Хлыпновским лесом. Но это был Степан Туз, а это другой. Тоже из Журжинец, в том селе что ни мужчина, то и Туз. Это настоящая фамилия. Так, как в Мурзинцах каждый второй — Момот, так в Журжинцах Туз.
— А ты не очень высоко замахиваешься? — напрямик спросил Ворон, догадываясь, к чему клонит Вовкулака. — Там будет изрядная охрана. И работа выпадает средь бела дня, на глазах у стольких людей.
— Так вот и хорошо, что коммуна про нас забыла. Можно средь бела дня такое сделать, что никому и не снилось. Там будет столько суеты, что о таких дорогих гостях, как мы, никто и понятия не будет иметь.
— Вот лицедей, — Ворон выдохнул облако дыма. — Ты не можешь без публики. Для тебя место в театре. Флаг в руки — и на сцену!
— Может, и так, — согласился Вовкулака. — Но ты, господин атаман, забыл, что этот спектакль будет в Звенигородке, а мне туда нельзя. Во-первых, я это местечко и сам обминаю, а во-вторых, днем меня там узнают.
— Глупости! Чтобы такой лицедей и не перевернулся в какого-то черта — не верю. Я вон сам и в нищего рядился, и в монаха, и в комиссара. Пика у тебя, конечно, еще та, но если не растаять рот там, где не надо, то можно замаскироваться. Ну-ну, не сердись, Вовкулако, я же… Потому что куда же это оно годится — замыслил такую штуку, а сам в кусты. Нет, братан, так не получится. Теперь сам бери в руки разведку и доводи дело до конца. Выведайте все до безделушки. Потому что это такая пьеса, где даже метла стреляет.
— Какая метла? — не понял Вовкулака.
— Та, на которой ведьмы летают, — моргнул ему Ворон.
2
Еще не привезли из Черкасс «бандитов», а в Народный дом напихалось столько людей, что немного не поводтаптывали друг другу ноги. Немало зевак столпилось у входа, потому что внутри уже ни пройти, ни сесть, зато здесь, на улице, они первыми увидят арестантов, увидят, на чем их привезут, в кандалах или связанными.
Собрался здесь люд местечковый, было немало и крестьян, преимущественно дяди в серых свитках, которым все надо знать, пришли и женщины — видно, что из дальних деревень и окрестностей, потому что, не зная друг друга, не собирались группами погомонеть, а стояли по одной, по двое, робко поглядывая на дорогу. Отдельно чипела на костуре старушка, согнутая чуть-чуть не к земле бабушка, пришкандибавшая сюда из последних сил и тоже выглядевшая арестантов.
Может, среди них был кто-то из ее внуков?
— Проход! Ослобоните проход! — суетилось у входа четверо милиционеров, распихивая ловкачей, качавшихся не упустить того, что будет на улице, а потом чем быстрее пропихнуться внутрь. — Кому сказано?! А вы, бабушка, встаньте в посторонку, потому что вас тут задавят!
Аж вот послышался грохот моторов — «едут!» — и в Народный дом подкатила черная легковая машина, а за ней, подпрыгивая на мостовой, причмихал грузовик. В кузове сидели конвоиры, а гайдамаков не видно было по бортам — они лежали связанные на твёрдом днище.
Из черной легковушки вылезло трое — облеченные в рыже-зеленое сукно, в высокие тяжелые картузы, по сторонам телипались планшеты. Они сразу пошли к парадной двери, поблескивая гладкими, будто наглаженными, халявами. Смотрели прямо перед собой, как никого не видя, хотя на самом деле видели все.
Первый нес впереди себя такое огромное брюхо, словно наелся молодой люцерны и сдулся. Это был заместитель начальника Черкасского уездного ГПУ товарищ Вольский. За ним дыбил уполномоченный Кандыгин, корчеватый мужчина на тоненьких ножках. Третий, с кустиком усиков под носом, шел позади и улыбался. Сам к себе. В отличие от здешнего люда все Черкассы знали, что означает улыбка председателя окружного суда Голубчика.
Когда тройка слезла в пройме парадного входа, шесть вооруженных конвоиров высыпало из грузовика, и даже согнутая бабушка заметила, что один из них был «слепой». Китаец окинул задний борт кузова и закричал:
— Вихадзи!