Было тут от чего растеряться и замуляться: куда нам податься дальше, чтобы вместо Шидловцев не выйти на какие-нибудь мочари или, еще хуже, на пограничную залогу? Вдоль берега местами стояли порудевшие камыши, еще сочно зеленевшая осока, далее по правой стороне темнов ольшаник, и я еще не успел к нему приглянуться, как грянул выстрел и над озером снялась всполошанная стая диких уток. Должен признаться, сердце мое тоже встрепенулось, потому что тот выстрел не предвещал нам ничего хорошего. Ну вот — из ольшаника выскочило два всадника и легкой рысью потрюхикали в нашу сторону. Когда подъехали, один из них — он держал в руке окровавленного крестца — спросил сердито:
— Куда идишнее?
— В Шидловке, — сказал я. — Ребенка несем к дохтору.
— В Шидловце? — он удивлённо позырнул на своего напарника. — Па-моему, вон заврался! Кажетса, мы паймали шпионов.
Но со вторым красноармейцем нам повезло. Это был понурый, однако не лихой паренек, видимо, из кубанских казаков, потому что за его печальными усами и журчащим взглядом еще угадывалась человеческая душа. К тому же «кубанец» и говорил по-нашему.
— А кого вы знаете в Шидловцах? — спросил он.
— Кого? — я думал, как тут лучше попасть в масть, но придумывать что-то своё было опасно. — Ничипора Петриченко знаем. И женщину его Марусю, это же она поведет нас к дохтору.
— Так вам до Петриченко надо? — обрадовался чему-то «кубанец». — А чего же вы забрели в эту глуши, как Шидловцы онде? — показал он рукой левосторон от озера. — Такой крюк обогнули.
— Нужда завела, — сказал я. — Мы знаем, где Шидловцы, но завернули к озеру поискать татарского зелья. Его корень является хорошим лекарством.
— Вон как, — кивнул «кубанец», хотя, кажется, не очень поверил в ту побрехеньку. Немного стесняясь, он намекнул, что можно задобрить и его напарника, если у нас найдется немного какого-нибудь провинившегося провинившегося провинившегося провинившегося пропитания, потому что их тут вон заморили голодом. Дошло уже до того, что, вы же сами видите, уток стреляем, хотя не годится на границе стрелять от нечего делать.
Тина достала из своей чаши две хлебики и одну рыбу, в смысле дала им две лепёшки и сельди, и «кубанец» показал нам, как идти дальше — вот так на те ивы, а там будет предел, который и приведёт нас в деревню. Они мерщей подались к ольшанику наминать лепёшки и сельди, а мы пошли сверх озера искать межевую слежину, которая действительно ещё до смерка привела нас в Шидловке, лежавших вдоль Збруча. Там тои речушки — заяц перескочит, а сколько я о ней наслушался, сколько мыслей передумал, и вот она — тесьма холодной воды, которая растнула Встрану и стала границей.
Да мы, не оглядываясь, вышли на царину и увидели избу под красной жестью, где у ворот, как и предупреждал нас отец Тимофей, стояла группа красноармейцев, и даже на перелаге сидело двое с ружьями, а увидев, что мы вознамерились зайти во двор, они вежливо расступились в разные стороны. И мы безопасно пошли прямо в дом, постучали в дверь, да никто не откликнулся, как будто там было пусто. Мы вступили в сени и еще раз постучали, а тогда уже зашли в дом и увидели на кровати под грубой подстарковатого седого мужчину. Это и был Ничипир Петриченко, который из-за тяжелого недуга давно упал на ноги. Большой телосложением и широкий в кости, он имел длинные волосы и седую, аж белую бороду — видно, не столько лета, сколько лежание сделало из него деда.
— Мы к вам от отца Тимофея из Дунаевцев, — сказал я, поздоровавшись.
Ничипир Петриченко кивнул, но ничего не стал расспрашивать. Я сам объяснил, что мы идем с ребенком на ту сторону к врачу.
Он показал глазами на скамейку, мол, садитесь, и я уже подумал, что ему потянуло и язык, однако он все-таки отозвался:
— Маруся скоро придет, — сказал и уставился в потолок с таким выражением лица, как будто его уже ничто не интересовало в этом мире, и не потому, что все было безразлично, а из-за того, что он знал все заранее, как оно есть и как будет.
Мы разместились на широком скамье под стеной, Ярко заволтузился и стиха захлепал (надоело ему цепенеть согнутым в своей шаньке), Тина взяла его, чтобы тут же, на ослоне, переповить, но Ничипир Петриченко показал рукой на дверь в кухню, где топилась лежанка. Тина вышла туда из ребенком, а я зостался наедине с этим молчаливым мужчиной, возле которого и сам должен был молчать. Но и сидеть пнем было неловко, из-за того я обрадовался, когда в дом наконец зашла метка, приветливая с лица молодчика и еще с порога сказала, что ее уже предупредили о нашем приходе. Нетрудно было догадаться, кто ее известил, потому что Маруся держала в руке ушибленного крестца («попросили обопотрошить»), но видно было, что она рада приходьям, хотя и не имела чем их принимать: есть только просто кислое молоко. Правда, когда мы выложили еще две лепешки и сельди, Маруся быстренько сварила клубень в лушпайках, и мы сподобились на добрый ужин.
Ничипир Петриченко свелся в постели, подмостил под спину подушку и попросил себе рыбью голову, причем захрустел ею так вкусно, что и мне та селедка выдалась за неведь-какую лакомину. Потом Ничипир достал из-под подушки ружейника и, втеревшись хорошенько, вдруг заговорил:
— Если бы я годен был ходить, то тоже пошел бы к тому дохторику, да уж и не стал бы возвращаться.
— Ато, — сказала Маруся. — Сам лежишь и меня здесь держишь на привязи. Пол Великой Украины перевела на ту сторону, а сама должна москалям утки скупить.
Она сердито бросила крестня в котел, облила его кипятком и заходилась патраты.
— Най бы они тебя меньше скубли, — уколол ее Петриченко.
— О-о, начинается, — несвойственно огрызнулась Маруся. — Целый день молчит, а тогда начинает. Разве я их сюда навлекла? Да должен, как болячке, годить, когда уже стала переводчицей.
Она доскубла утку и вышла с ней на улицу, а вернулась с охапкой соломы, которую расстелила в углу на доловке и сказала, что здесь будет спать барин; мама с ребенком переночуют на теплой лежанке, сама же она полезет на печь (Маруся говорила «на пьецу») да и так перележим, потому что она разбудит нас ночью.
Я и правда не переспал, а только перележал на той соломенной постели, потому что какой мог быть сон, когда приближалась решающая минута — господин или пропал? — не выведет ли нас эта бедовая Маруся прямо на тех, что охотятся здесь не только на диких уток? Кроме того, мне недоставало под боком моей сладкой птички, с которой я уже привык засыпать, и не было для меня большего счастья, чем чувствовать ее возле себя, покусывать Тениные волосы до тех пор, пока она не уснет. Тина любила именно так засыпать, и я был уверен, что сейчас ей тоже не спится, что она смотрит в ночь, вглядывается в темноту завтрашнего дня. Да разве только завтрашнего?
Могильная тишина стояла в доме Петриченков, ота спрессованная, сдавленная тишина, которая давит тебе на виске, муляет в темя и отгоняет сон сильнее любого гул. Да вот среди ночи я вдруг услышал приглушенный голос, линувший свыше:
— Чего беспокоится твой дух, муж? Смело иди через воду и не оглядывайся, потому что и здесь, и там есть земля твоя.
То говорил обнаруживающийся Петриченко, тоже не спавший.
Я не знал, что ему ответить, и не ведал, нужен ли ему и мой ответ, но, немного помолчав, все-таки отказал:
— Земля наша, а край чужой. К тому же, я вижу, здесь многие красные стерегут переход.