Он пошел себе дальше, а мы так и застыли на перроне, медленно впитывая в себя чужие слова, страшные и нелепые, ведь дальше Тина должна была ехать уже без меня, только с Ярком, и неизвестно было, увидим ли мы еще когда-нибудь. Один шанс из тысячи выпадал на такое эфемерное чудо, а может быть, и меньше, не знаю, не знаю, выпадает ли вообще карта на такое невероятное счастье, да сейчас я ошеломлённо смотрел на Тину — что он сказал, что он сморозил, этот шепельный жовнир, «двадзешца минут» — это сколько: двести, две тысячи? — и Тина повторила те страшные и нелепые слова:
— Поезд будет через двадцать минут.
Медленно, очень медленно доходило до меня их содержание. Вязкий туман застилал зрение, но в том тумане я отчётливо, очень отчётливо видел её сполотневшее лицо, видел серые расшахнутые глаза и побелевшие уста.
— Ты тоже можешь ехать с нами, — сказала Тина.
— Прости…
— Тогда все? — она попыталась улыбнуться, но не получилось.
— Не все, — кто-то чужой произносил моим хриплым, неприятным голосом. — Если выживу, я найду тебя. Дай мне год-два.
— Хорошо, — сказала она. — Ты выживешь. Ты сможешь, ты сильный. Я буду тебя ждать.
— Тино…
— Не мучай себя, ты все сделал правильно. Только иногда вспоминай меня… Обещаешь?
— Что-то здесь не так, Тино… Я представлял это иначе.
— Все будет хорошо. Ты за нас не волнуйся. Я не пойду с ребенком в лагерь. В Тернополе устроюсь на работу и изобрету жилье. А если судьба погонит меня дальше, то буду везде оставлять известие для тебя на главной почте.
— Да, конечно… — промямлил я.
— Давай договоримся, на какое имя писать, — подсказала Тина. — Чтобы ты сделал документ.
— Имя? Да какое ж… — я растерялся совсем. — Может… Чёрный…
— Крук… Богдан Крук — так и на польском языке будет. Не забудешь?
Послышался протяжный гудок, и внезапно, словно из-за угла, выполз поезд — чимихая паром, он сунул прямо на нас. Заскрежетал, зашипел, глотая наши голоса, и остановился. Мы подошли к вагону, где из сенец выглядел кондуктор с закрученными вверх австрийскими усами, Тина дала ему проездную бумажку, он посмотрел и сказал, что поезд будет стоять две минуты, и я, потерянный, не ведая, что делаю, подал ему ребенка; он взял ее так же машинально, как брал у пассажиров билеты, и оставь тогда удивленно посмотрел на меня, когда понял, что я в вагон не сажусь.
Я взял Тениное лицо в свои ладони и впитывал, голубил его глазами, потом… что было потом? — снова зачмихал-заскрежетал поезд, я оторвал мою птичку от себя и подсадил её к вагону, так будто вынул из груди своё сердце и подал его кондуктору, и начал проваливаться в пучину — поезд тронулся, набирая походку, мимо меня проплывали вагоны, а мне увижалось, что то я проваливаюсь в бездну, и начал проваливаться в пучину проваливаюсь и не могу закричать.
Мне так сдавило горло, что я едва вытолкнул одним-однесеннее слово:
— Прощай…
ГЛАВА ТРЕТЬЯ
1
Когда атаман надолго отлучается от отряда, некоторых казаков также тянет в странствия. Так велось всегда, а что уж говорить о нынешней осени — разве вернется язык кому-нибудь упрекнуть за невыносимую усталость и желание выйти из леса?
На этот раз в лебединском гнездовище Чёрный Ворон застал всего лишь двенадцать казаков. Он догадывался, что где-то оно так и случится, но говорил себе: пусть. Пусть все идет своим чередом без принуки, фортуна сама отберет тех, на кого сможешь положиться в самый черный час. Да зостанется горстка, зато определенных людей, которые не выстрелят тебе в спину, не побегут в ЧК спасать свою шкуру ценой твоей головы. А двенадцать осташенцев на зиму — это сила: Вовкулака, Сутяга, Бегу, еще один Момот — Захарко, Ходя (а куда ему, бедному, путешествовать?), Вьюн, Козуб и еще пятеро бурлаков, которые уже не видели жизни вне леса. Остальные ребята разошлись кто куда — тот на амнестию, тот мир за глаза, еще кто-то преждевременно ушел на зимнюю квартиру, обещая на весну воротиться. А вот с Швайкой получилась досадная история. Никого не предупредив, он исподтишка бежал, можно сказать, дезертировал, да еще и утащил у Козуба его кольта вместе с папушей кременчугской махорки восьмого номера. Хорошо, что Козуб вовремя спохватился, — они с Вовкулакой догнали Швайку в Мокрой Балке у кринички, когда тот же сел переобуться. Это же надо — сбегал на лошади, а вот что-то замучало ему в правом сапоге, решил перемотать внучатую. Не спамятелся, как ребята уже нависли над его головой. «Тебя обули бы и чекисты», — сказал Вовкулака. «При чим здесь чекисты, я к Быку[48] еду», — ощетинился Швайка, но сразу притих, так как Вовкулака обнажил саблю. «Это Бык тебя научил воровать?» — спросил Козуб. «Подумаешь, пухкалку одолжил! — хныкнул Швайка. — Забери её, как она тебе такая милая», — он полез рукой под полу по кольта, но Вовкулака его опередил — догонял-потому что Швайку не для того, чтобы перевоспитать. К тому же он заметил в глазах беглеца тот недобрый полыск, который не давал времени на размышления. Вурдалака неслышался, как его сабля с хрустом расколола голову дезертира. «Такой легкой смерти можно только позавидовать», — сказал он, всплыл с лошади и забрал у мертвого Швайки кольта, папушу кременчугской махорки, «штайера» и две «кукурузы». Потом подошел к криничке, набрал в коряк воды и попросил Козуба слить ему на руки. «Может, зароем?» — спросил Козуб. «Нет, — ответил Вовкулака. — Таких прячут голодные лисы».
— Я знал, кому поручить отряд, — сказал Чёрный Ворон, выслушав Вовкулаку. Тот, видно было, слышал за собой вину, что много казаков разошлось, и Ворон его успокоил: — Ты все сделал правильно.
Он поймал себя на том, что повторяет не свои слова, — совсем недавно его так же утешала Тина: «Ты всё сделал правильно». Да не были ли те слова всего оставь утешением?
От похвалы Вовкулака немного одмяк и выщирил к Ворону свою самую теплую улыбку.
— А тебя, атаман, без бороды не узнать. И пока слух пошел, что ты уже на том свете, то, может, пусть так и будет?
— Обо мне, пока отрастет борода, пусть так и будет.
— А съездил ты как? — осторожно спросил Вовкулака.
[48] Бык — ватаг с криминальным уклоном, действовавший в окрестностях Холодного Яра.