Кому в этот день разрешалось есть дичь, так это разве Ладыму, ибо он был заядлым язычником, молившимся Дажьбогу, Сварогову, Перуну, Мокоше и, что интересно, незредка вымаливал у них то, что Ладыму было надо. Язычником он стал не из какой-то там каприза, а, можно сказать, таким появился на свет, ведь родился Ладим в Яру, который ответвлялся от деревни Ганжаловки таким глубочайшим рукавом, что люди, жившие там, почти никогда не выходили «наверх», и к ним, считай, никто не ходил «вниз». То были люди особенные и по натуре, и по своему подобию: невысокого роста, но очень коренастые, смуглые, аж черные (молись-потому что до Солнца) и слишком медленные, никогда никуда не спешили, не суетились, даже разговаривали нехотя. Так что и Ладим, коренастый и жарлый, рассказывал о своем Яре, словно пакле жевал: выходил он «наверх» разве раз в полгода, чтобы прикупить соли и спичек, а так жили на всем своем. Имели хлеб и к хлебу, доколе не спустилась «вниз» орда и не забрала у Ладыма не только хлеб, но и молодую жену, с которой они только-только обручились. Тогда Ладим упросил Перуна, чтобы тот «убил громом» насильника, после чего вынужден был бежать в лес, и так тут прижился, что другого избитую уже и не представлял. В лесу он еще ближе был к своим богам, и вот даже сейчас, перед ужином, отошел в угол к Дедуху и, подняв руки, тихонько и очень медленно помолился, а тогда так же медленно повернулся к столу и медленно слушал, что говорит атаман.
— Поблагодарим же, ребята, Бога, — обращался ко всем Черный Ворон, — за то, что мы с вами живы, не заломились и до сих пор воюем. А если придётся погибнуть, то дай нам, Господи, встретить смерть…
— В бою! — хором откликнулись казаки.
— Атоже, в бою, — повторил Ворон. — Ибо даже лучшим воинам не всегда выпадает такое счастье. Чека всё оплела своими липучими сетями, и я… — Он мысленно молвил: и я не уверен, что её агента нет среди нас, — но не сказал вслух. — И я хочу вспомнить наших атаманов Загороднего, Голика-Зализняка, Гупала, которые так по-дурацки влипли в те сети. Теперь не можем ни помянуть атаманов, ни выпить за их здоровье, потому что не знаем, какова их судьба. Да какая же…
Ворон надолго замолчал. Откуда ему было знать, что атаманы еще живы и готовятся к бою?
Без работы, конечно, томились. Перечистили оружие, перелатали одежду, поросказывали друг другу все, что знали. Вурдалака сокрушался по своей кобыле: Тася — девка с характером, не каждый присмотрит за ней. Однажды Вовкулака, купая Тасю в Тясмине, нечаянно задел её под хвостом, то так волкнула, что он едва без яиц не зостался.
— Ну, яйца — то полбеды, — спроквола молвил Ладим. — Хорошо, что она тебе зубы не выпердела.
— Это в вашем Яру такие шуточки? — обиделся Вовкулака.
— Слушай, Ладим, — перебил их Неверующий Фома, чтобы порой не завелись. — А что вы делаете в своем Яру целую зиму?
— Вышиваем, — зевнул Ладим.
— И мужики? — не поверил Фома, хотя знал, что Ладим вышивает нивроку. Всегда имеет при себе иглу с красной нитью и как убьет москаля, кружит на шлике своей шапки крестика. Бывает, что и не одного. Теперь тот шлык напоминал расшитые наличники.
Среди крестиков было немного и белых — Ладим успел повоевать и с деникинцами.
— В нашем Яру мужиков нет, — уважительно сказал Ладим.
— А кто же там у вас?
— У нас господа-хозяева.
— Вон как. Слушай! — Фома перевёл недоверчивый взгляд на Вовкулаке. — А ты откуда взял, что твоя Тася девка?
— У нее глаза ясные.
О девушках они тоже болтали. Их послушать — то любку должен был каждый. Верилось разве что Козубу. Он так рассказывал о своей Ярине, что все притихали и смотрели на него «ясными глазами».
Строгое, даже хищное лицо Козуба ласковело от застенчивости. Недолгое время он встречался с Яриной, но однажды они «побывали на небе». Ивасю, — сказала Ярина, когда провожала его в лес. — Ты ко мне вернешься. Да когда что… не может так быть, чтобы ты не оставил после себя сына.
Казубу верил даже Неверующий Фома. У другого он спросил бы: «Так как там на небе?», а тут прикусывал язык.
Наболтавшись, они резались в карты. Одну колоду уже стерли на пакли и нарисовали новые. Ворон пожертвовал на то шесть листов из рыжего сшитка, которого он «одолжил» у корреспондента газеты «Красный Октябрь», когда они выходили из Народного дома. Листы порезали на тридцать шесть игральных карт, — чем бы дети ни радовались. Давно замечено, что когда группу людей поселить на одном тесном клочке, то рано или поздно между ними начинаются ссоры. Ибо у каждого есть свои привычки и недогоды: тот по ночам храпит, тот такой разговорчив, что от него болит голова, а тот раздражает уже только тем, что все время перед глазами. Ворон заметил, что чаще всего споры возникают при игре в карты.
Сперва играли на «погоны», потом на щигле (ну, как дети), тогда на какие-то мелкие вещи, а когда Вьюн проиграл Козубови своего «штайера», атаман разозлился крайне. Он отложил в сторону томик Гамсуна, которого перечитывал во второй раз, так как на эту зиму не успел запастись книжками — кроме «Кобзаря», в его полевой библиотечке был ещё сборник драматических произведений Леси Украинки, подаренный Тиной (не её ли рукой в «Одержимий» подчёркнуты строки: «Мессия: Что значит, женщина, отдать душу? Мириам: Значит — буть готовым погибнут за любовь»), завалялась также «одолженная» у большевиков книжечка «Три шашенника» о Моисее, Христе и Будде и вот этот томик Кнута Гамсуна, которого Ворон отложил в сторону, услышав, до чего дошла уже игра.
— За такое вуркаганское обращение с оружием, всякий, кто бы то ни был, подлежит военно-полевому суду, — сказал он. — И заслуживает… объявления вне закона.
Это означало, что Вьюн должен навсегда от них уйти, не имея права пристать к другому отряду. Все растерянно смотрели на атамана, который не имел привычки менять свое решение, но загвоздка была в том, что ни один из них, даже если бы очень хотел, не имел права до весны покидать землянку. Следовательно, объявленный вне закона подлежал расстрелу.
Вьюн, без того бледный, стал похож на мумию.
Козуб хотел было мерщей вернуть ему револьвер, но натолкнулся на тяжёлый взгляд атамана.
— А ты не рыпайся, — сказал Ворон Козубови. — У самого рыло в перьях. Против «штайера», либонь, кольта ставил, не пуговица?
— Да, господин атаман…
Ребята переглянулись — они знали, что Козуб против «штайера» закладывал свои трофейные часы «Сута».
— Сначала поставишь револьвер, потом лошадь, а дальше? Всех нас? Разве мы святили оружие для того, чтобы играть на него в карты?