— Есть среди них и сговорчивые, — сказал Петриченко — Покажи только деньги или провиант. Если уж Маруся берется к делу, то знает, что делает. Спите.
Тихий ночной разговор всегда успокаивает, и я все-таки задремал уповика, да сразу же услышал: «Пора». Надо мной стояла Маруся.
Не зажигая света, на ощупь, мы быстро собрались (прощаясь с Ничипором Петриченко, я положил на стол стосик советских грошей), потом вышли в прохладную ночь. Ступая вслед за Марусей, я оставь теперь разглядел на ней рыбацкие резиновые сапоги, халявы которых прятались далеко под ее юбкой.
Мы еще не успели разинуться, как уже оказались на крутом склоне берега и почти скатились прямо к реке. Да не к реке, а прямо в руки часовому привела нас чертова молодица.
— Это, Митя, твои знакомые, — тихо сказала она. — Принимай!
— А-а-а, это те, что к дохтору идут! — обрадовался часовой, и я узнал в нём «кубанца». — Я бы тоже с вами пошёл, но поляки таких, как я, вылавливают и возвращают обратно. А тут нас расстреливают.
Я дал «кубанцу» хлебину, кусок сала и немного денег, однако из его понурого вида было видно, что он больше жаждал свободы, чем хлеба.
Далее верховодила Маруся: она сказала, чтобы я передал ей ребёнка, разулся, снял штаны, взял на плечи свою женщину и бровей нога в ногу за ней, Марусей, если не хочу нырнуть по пояс.
Тина начала отказываться: такую глубину она и сама перебредет, но Маруся на неё так цитькнула, что моя птичка притихла и с удивлением смотрела, как наша переводчица, держа одной рукой Ярка, второй задирала на себе юбку, подтыкала её так, что видно было края высоких халял, которые доходили до ягодиц. Ну, да поменьше с тем! Двинулись!
Я взял Тину на плечи, как носят малых детей, придерживая их под срачину, и пошел вслед за Марусей. Вода была такая холоднящая, что колики шпигали вплоть до костей, но, слава Богу, глубина доставала мне чуть выше колен, поэтому через нескольконадцать секунд мы уже ступили на противоположный берег. Это было такое волнительное мгновение, что я вместо того, лишь бы одеваться, оглянулся и помахал рукой «кубанцевы». Он также нам помахал то ли на прощание, то ли, может, поздравлял с волей.
Заведя нас в ближайший дом по ту сторону Збруча, Маруся, ничего не объясняя заспанному хозяину, быстренько попрощалась и почти побежала обратно, потому что уже рассветалось.
Ну вот и все. Теперь можно было радоваться, что так легко выскочили из большевистского «раю», но, сказать по правде, чему-то не радовалось. Еще не улеглась тревога от «перескока» Збруча, а наш новый благотворитель вместо того, чтобы обогреть пришельцев и успокоить, смотрел на нас с таким подозрением, что мне уже мелькнула холодная мысль, не окликнет ли он сейчас отих людоловов, возвращающих к «раю» сбежавших? Я положил на стол четыре купюры по пять тысяч польских марок, да он вновь посмотрел на меня исподлобья, как-то так нехорошо улыбнулся и сказал, что те деньги уже «ниц не стоят», за них и хлебины не купишь, да где хлебины, ломаной спички тебе не дадут за двадцать тысяч марок, это же не австрийские короны. Так вот не стоит здесь долго задерживаться, сказал наш благодетель, потому что еще, чего доброго, подоспеет пограничная сторожа и воспримет вас за советских шпионов. И он, спасибо и на том, объяснил нам, как идти на Прибежную, где уже не так обращают внимание на незнакомцев, там будет значительно безопаснее, а оттуда язык доведет до Копычинцев, и там уже смело надо заявиться в староство или сразу в полицию, которая отправит нас в эмиграционный дом в Тернополь.
Спасибо, господин, зоставайтесь здоровы, а мы пошли дальше. И вот тут мне было бы очень обидно рассказывать о наших хождениях «потусторонними» по селам, вроде и по украинским, но таким чужим, что не хочется об этом говорить. Скажу только, что люди там были не такие, как у нас, — они хоть говорили на нашем языке, да не было в них той доброты и искреннего милосердия, что есть в наших людях. Это особенно бросалось в глаза после многодневного путешествия к границе, где везде, в каждом доме, встречали нас с дитятком, как Божьих посланников, всегда пускали переночевать, избы не перележите, говорили хозяева (они порой сами ложились на доловке, а нас клали в постель), вы же, наверное, голодные? — спрашивали самое первое и сажали ужинать, грели воду, чтобы искупать ребенка и дать умыться нам.
А тут — нет, в этом свободном мире все почему-то смотрели на нас исподлобья, как на надоедливых старцев, и не раз закрывали двери перед нашим носом или, прежде чем отказать, перешептывались семейно: «Да где! Да то в седьмой раз не так, да, может, то какие-то цыгане, что нам еще и ребенка подкинут. Либо мошенники, либо шпекулянты, шляк бы их трафил!»
И вот тогда нам впервые пришлось переповить Ярка на полевой дороге, а предремать «посчастливилось» в стодоле одного добродея, которому я отдал всю остальную часть действительно обесцененных, как оказалось, польских марок. Он, этот добрый дядюшка, даже занес нам в ригу старого тулупа, «чтобы мама с дитятком не замерзли», а когда я, гречески поблагодарив, сказал, что если бы не он, то нам пришлось бы ночевать под открытым небом, дядюшка простодушно подтакнул: «Да вероятно, вероятно! Так оно есть. У наших людей христианство только на языке», после чего пошел в дом и принес нам еще корочкочку хлеба и две вареные бараболи, «чтобы у мамы молочко не убежало».
То же постигло нас и в Копычинцах, где мы на ночь, как старцы, ходили от избы в дом (едва ли не впервые в жизни я подвергся такому унижению) и уже потеряли всякую надежду, аж тут из одного двора вышла ставная женщина, облеченная в черное, и сама пригласила нас к себе переночевать. Мы перешагнули порог ее избы и, как положено, возвели глаза вверх на епитимь к образам, чтобы перекреститься и поблагодарить этот дом за приверженцев, но нигде не увидели иконы. Заметив нашу растерянность, хозяйка сказала:
— Вы зашли в жидовскую хату, а у нас нет икон. Бога нужно носить в сердце, иначе его могут украсть.
Я сразу вспомнил предсказания Евдоси и строгое предписание рыцарей ордена руки святого Иоанна: не ночевать под жидовской стрехой.
— Если не гнушаетесь, то давайте мне ребенка, — как бы угадывая мои мысли, вещала она. — А сами раздевайтесь. Меня зовут Евой.
— Чем же мы вам отблагодарим, госпожа Ева? — спросил я, уже привыкший к тому, что в этом крае благость стоит денег.
— Отробите. У меня для вас серьезная работа.
— Работу? — удивился я. — Но… если это не надолго. Мы, госпожа Ева, в пути.
— Вижу. Я также из народа гонимого, поэтому и сочувствую вам. А еще больше оцему дитяте. — Она взяла на руки Ярка. — Работы здесь на минуту. Попрошу вас зарубить курицу, потому что нам это запрещает вера. Если не боитесь, конечно же.
— Да нет, чего ж… — Тут я не сдержал улыбки: если бы вы, госпожа Ева, знали, скольких «кур» зарубила эта рученька, то вряд ли бы пустили меня в дом.
Но все в порядке, госпожа Ева, молодая курочка скоро вкипит, вы тем временем искупаете и покормите нашего ребенка, и тоска в ваших глазах больше всяких слов расскажет о том неописуемом горе, постигшем вас в чужом крае, ведь вы, госпожа Ева, тоже имели ребенка и доброго мужа, да забрала их моровица от вас навсегда. Вейз мир![47] Зочем ты оставил эту женщину самую в целом мире и как же, какими путями она теперь вернется в свой Иерусалим? Никак, никак не вернётся, ибо те пути сплетены в Божий бич, который выляскивает над рассеянным племенем. Да за ужином госпожа Ева наливает нам темной и густой, как кровь, вишневки, такой сладкой, аж слипаются губы, и говорит, что она тоже пробовает не в своем доме, это только ее временное жилище, случайное пристанище изгнанки, так что выпейм за то, чтобы каждый из нас вернулся в свой Иерусалим.
Вот так говорит госпожа Ева и подкладывает нам к золотистой похлебке лучшие куски молодой курицы, принесенной в жертву для блуждателей-бандитов, которые неведь-когда вернутся в свой родной край.
6
А еще какая могла быть радость од воли, за какой черной тенью стояла разлука? Мы старались об этом не думать и не говорить, словно прощальная минута была где-то далеко-далеко. Да она заскочила нас врасплох! Когда Тина зашла с ребенком в мрачное помещение полиционной управы, мы еще и понятия не имели, что это может случиться так внезапно. Я ждал ее на улице поодаль, волнуясь, чтобы нас не арестовали за самовольный переход границы, и возлагал надежду на то, что моя птичка щебечет на польском языке. Может быть, именно тем она и уговаривала полицаев, потому что я докуривал только третью сигарету, как Тина уже вышла на улицу в сопровождении веселого желнира и махнула мне рукой: все в порядке, подходи смело. Оказалось, что нам уже выписали документ на право бесплатного проезда в Тернополь, где мы вынуждены были обратиться в эмиграционный дом.
Жовнир завёл нас в железнодорожную станцию и — «к отзеня». Отойдя уже даль, он вдруг обернулся и крикнул:
— Поцьонг бэндзи за двадзешца минута!
[47] Вейз мер — Боже мой! (жид.)