— Этот револьвер не свячен, — сказал Вьюн. — Я сам забрал его в «червонца».
— Не имеет значения, — отрубил Ворон. — Никто из нас не имеет права торговать оружием.
— Мы не торговали, — шепотом молвил Вьюн.
— Меняли, закладывали, перепродавали — это одно и то же. И вместо того, чтобы вовремя опомниться, он еще и оправдывается. Вы оба заслуживаете расстрела! Да если проигран револьвер один, то сделаем вам поблажку, — Ворон прискалил глаз. — Пусть умрет кто-то один из вас двоих.
Вурдалака уже догадался, что отец атаман решил только полякать «бисовых детей». Еще лет два назад, может, так и было бы, но не теперь, когда их зосталась горстка. Поэтому Вовкулака подыграл атаману:
— Э, только один.
Ошеломлённые казаки молчали. Каждый чувствовал, что здесь что-то не так, что сказуемый атаман крайне суров, тем более по отношению к Козубу, который взял на себя половину вины. И что это за решение — пусть умрет кто-то один из двух?
Атаман пояснил:
— Если вы такие картежники, что вам уже и револьверы не нужны, то сыграйте на свою жизнь. Одну партию. Тот, кто выиграет, будет жить. И исполнит приговор.
Казаки нахмурились, с трудом прикидывая, что же это оно получается.
Косуб с Вьюном первыми втянули, что и к чему, и сели за стол друг против друга. Вурдалака взял самодельную колоду карт, начал тасовать, они, благенькие, разлетались, падали. Вурдалака их подбирал и снова пытался перемешать. Наконец протянул бревно Козубовы, приглашая сдвинуть. Козуб покачал головой, и так же сделал Вьюн. Тогда Вовкулака исподволь раздал по шесть карт, засветил козырем винового туза. Казаки, затаив дыхание, встали вне спин игроков.
Козуб взял карты, исподволь растянул их веером и, не увидев ни одного козыря, сказал Вьюну:
— Ходы.
Вьюн так же не спеша посмотрел в свои карты, перевёл взгляд на Козуба, на атамана, тогда обвёл глазами казаков, стоявших за спиной у его соперника. И бросил карты на стол.
— А что тут играть, когда уже сыграно, — встал он из-за стола. — Моя карта бита еще в предыдущей партии. Я готов.
— Господин атаман, — отозвался Вовкулака, который стоял позади Вьюна. — Мне кажется, что есть обстоятельства, которые могут смягчить приговор.
— Говори.
— Во-первых, Козуб не заставлял своего кольта. По правде говорю, что он ставил часов. Но оговорил себя, чтобы понести наказание вместе с товарищем.
— А во-вторых? — прищурил глаз Ворон.
— Во-вторых, господин атаман, Вьюн настолько осознал свою вину, что сам осудил себя на смерть. По правде говорю, посмотрите! — Вовкулака опрокинул Вьюновы карты лицом вверх, и все увидели шесть козырей — от виновой восьмерки до короля. Это действительно был удивительный жребий.
— Гм… — «заколебался» Ворон.
— Атаманэ… — тихо отозвался Сутяга. — Ребята погорячились.
— Погорячились, — в один голос проказали Ладим и Карпусь.
— Погаляцковали, — жалостно вещал Ходя.
— Что ж, тогда можно смягчить приговор, — «пошатнулся» Ворон. — Так как виновники покаялись, не спасали свою шкуру, а ставили выше всего казачью общительность, постановляю: всыпать им для очищения совести по двадцать шомполей.
«Ху-у-у», — облегченно выдохнули казаки, и их натянутые, как бубоны, лица распружились.
— То есть они друг другу всыпят, — вел далее атаман. — Дайте им замашнего шомпола. Желательно от «Арисака»[50], чтобы синяя была срака.
Тут уже казаки засмеялись, да не до смеха было Вьюновы.
Ему первому выпало спустить штаны и лечь на скамейку. Козуб взялся до «очистки совести» не на шутку. Он высоко заносил шомпола над головой и, портя Вьюна по озадью, за каждым ударом спрашивал: «А будешь? А будешь?» Вьюн извивался, как вьюн, но, закусив рукав, не ойкал и не стонал, а только рыкал.
После двадцати ударов он еще немного полежал на скамейке, затем встал и, пьяно шатаясь, начал нащупывать опущенные до колен брюки, показывая всем своего двухколесного пулемета. Немного очнувшись, Вьюн взялся шомполовать Козуба, — а будешь? — но тот тоже не кричал, не стонал, а только, как байбак, посвистывал носом.
[50] «Арисака» — японская винтовка 6,5 мм калибра с тонким шомполом.