Следующие пули Ворон загнал в головы Вольского и Кандыгина.
Бахнули револьверы Козуба, Пойди и Бегу. Пришлось усыпить конвойников, которые вот-вот могли прийти в себя.
На такие громкие залпы откликнулись «селюки», переминавшиеся с ноги на ногу на улице: Захарко Момот, Вьюн, Сутяга с двумя бурлаками (еще двое из них стерегли лошадей за городом на руинах прежней барской экономии, а одноглазый Карпусь остался в лесу на хозяйстве), навеки утолили милиционеров, хотя, может, то были и неплохие парни. Сутяга успел с ними даже перекурить и расспросить, как и ему записаться в милиционеры. Теперь вот, чертова кровь, высвободил четыре вакансии в Звенигородской милиции.
Вынуждены были припечатать и водителя легковой машины, который повел себя позорно, — заведя двигатель, хотел было сам-один «накивать колесами», бросив «таварищей» в беде. Зато пожалели шофера грузовика — он сразу поднял руки вверх: «Ребята, я не военный, они меня принудительно мобилизовали».
Когда Ворон, приказав зрителям не выходить из «судебной» зала, так как иначе сюда влетит бомба, выскочил с казаками на улицу (к ним присоединились Туз, Гарасько и Босой), здесь им уже не было работы. Все гаволовы разбежались, а кто был «при исполнении», теперь лежали вповалку перед Народным домом. Повезло только «слепому» китайцу, которого Ходя заманил через черный ход в какую-то чулан и посоветовал не показывать оттуда нос, потому что иначе капец. Сейчас здесь всех прикандичат, предупредил его Ходя, смакуя на родном языке. Раздев «землячка» и нарядившись в его форму, он на всякий случай ещё и закрыл амбар на защёлку, которая висела на двери без замка. Теперь Ходя, может, и выпустил бы серомаху, да не знал, так ли ему будет лучше. А тут еще и атаман скомандовал немедленно садиться на грузовик.
Казаки, развязав руки Тузове, Босому и Гараску, подсадили их, охлявших, на грузовик и сами повискакивали так резво, словно каждый день ездили на машине. Ворон тоже взобрался на кузов, с интересом приглядываясь к Ходе.
— Как тебе это удалось? — спросил он.
Ходя вынзил языка и потрогал его пальцем. Мол, надо знать китайский.
Вурдалака тем временем что-то наскоро «починил» камнечкой внутри легковушки, затем расселся в кабине грузовика.
— Паняй, пока ветер дует в спину, — весело бросил к водителю, радуясь, что парни сгорячу его не прикончили.
Так они выехали за город и остановились на полевой дороге недалёко от экономии. Ребята соскакивали из кузова медленнее, чем вылезали, — они бы вот так ехали вплоть до Лебединского леса.
Если бы на машину можно было забрать еще и лошадей. Водителя они отпустили — пешечки, конечно, — а грузовик так «починили», что и сверху не покатится.
И вервечкой пошли к прежней барской экономии. Было видно, что Туз, Гарасько и Босой едва тянут ноги, но стараются не отставать.
— Хорошо ты, господин атаман, на суде годился, — обернулся Черный Ворон к Туза. — Я с трудом втерпел, чтобы не заплескать в ладони.
— А чего перед ними хвостом крутить? — Туз осмыкал рукава френча, скрывая пруги, придавленные веревкой. — Еднак расстреляли бы.
На прежней барской экономии ещё позалишались облупленные каменные стены, которых до сих пор не растянули только потому, что они не дробились на отдельные кирпичи, а всё, что было не таким треусым, теперь лежало в сорняках грудами глины, паличья, битого стекла и черепицы. Здесь даже стояла ржавая сеялка, казалось, навеки вросшая в землю. Довкола неё среди полыни и лебеды, несмотря на позднюю осень, проросли колосья самосионной ржи. За стеной стояли оседлавшие лошади, которых заядлые бурлаки Ладим и Фершал даже не пускали попастись, все время держа напоготовки.
Фершал, близорукий мужчина в очках с самодельными проволочными ушками, вышел им навстречу с «дохторской» брезентовой сумкой — не нужна ли кому-нибудь помощь? — а Ладим сидел на сеялке и присматривался к трём незнакомцам. Двое из них — Гарасько и Босой, подойдя ближе, попадали на засоренные груды глины. Босый почувствовал со стеблей горсть колосьев, положил их, не разминая, в рот и исподволь стал жевать. Фершал достал из пропахшей йодоформом «дохторской» сумки зачерствевшую перепечку, разломил её, и каждый из беглецов получил свой паек. Гарасько и Босой тут же принялись тамовать голод, а их атаман, поблагодарив за угощение, сперва попросил закурить; Козуб угостил его кременчугской махоркой, и Туз после первой затяжки качался, как пьяный, — ему закружилось в голове.
— А знаете, братцы, что самое страшное в голоде? — спросил он, приходя в сознание. — Это когда уже не хочется есть.
Немного передохнув, они сели на лошадей. Туз был так высушен, что Мудей даже не заточился, когда тот примостился позади Ворона; Вовкулака взял к себе на Тасю Гараська, лёгкий Бегу подсадил на своего коня Босого. Так они переехали по полю в ближнюю Михайловскую дубраву, чтобы перепрятаться, разглядеть, или никто их не вынюхал, а тогда уже добываться в Лебединский лес.
В дубраве разожгли костры, поджарили на выструганных шпичках старого прижелклого сала, еще и напекли поздних грибов-моховиков, достоявших между дубами до глубокой осени. И вот атаман Туз, словно отогревшись, вдруг стал прощаться: мол, благодарим, товарищество, за порятовку, спасибо за хлеб-соль и добытое оружие, но нам теперь в другую сторону; не будем вам доставлять хлопот, сами уже доберемся «домой», где нас ждет работа и, возможно, выглядит еще не один вольный казак, не закопавший своего самопала в землю.
При этих атамановых словах Гарасько и Босой тоже встали, расправили плечи, как будто уж совсем оклигали-отживились на сале и печеных моховиках или, может, вдохновлялись силы из дубового леса, терпко пахнущие листьями и волей. Чёрный Ворон их не разивал, не приглашал дальше идти вместе, так как знал, что то такое — вернуться к своим с того света: если Бог спасает жизнь повстанцу, то, получается, благословляет в отместку.
Туз попросил на дорогу только спичек и горсть табака, а от хлеба отказался — на хуторах еще не перевелись люди, которые примут их, обогреют и накормят. Он с достоинством пожал руки всем казакам, потом подошел к Черному Ворону и, задержав его ладонь при этом, сказал:
— Прощай, атаман. Такое время, что может больше не увидимся. Но… — на его губах задрожала сумовитая улыбка, — еднако история когда-нибудь скажет, кто мы были и где делись.
Они двинулись в сторону Тарасовки. Худющи, облеченные в благенькое дрантя, простоволосые, с ружьями за плечами, они пошли поважением, перевальцом, но той упруго-размеренной походкой, к которой взывал их лес. И все трое одновременно растворились в лесу так быстро и незаметно, как будто и сами стали деревьями.
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Они были отрезаны од всего мира, потому что зима выпала такая снежная и свирепая, что должны были пересиживать морозы, почти не выходя из «хаты». Новую землянку осташенцы выкопали в трех верстах от Лебединского Свято-Николаевского монастыря, стоявшего, как и «Мотря», на плоскогорье посреди леса. Лошадей на этот раз доверили в хорошие руки на хуторах (сутужно было с фуражом), поэтому конюшню не рыли.
Рождество справили, можно сказать, по-человечески. В углу землянки даже поставили дедушку, только сноп был не из околотка, а из сухого камыша, которого они нарезали на лесном озерке, где брали живую воду, — из талого снега вода была пресная. Их повар одноглазый Карпусь (осколком выбило глаз ещё тогда, как брали Черкассы) приготовил ужин, как и полагается, из двенадцати постных блюд — были на столе свежие подпалки, узвар, пшенная каша, лук, мёд (на зиму всегда запасались кадибцем мёда), печёный картофель, квашеные огурцы, помидоры, капуста, была сушёная тараня, сэкономленная специально к этому дню, так как какой же Сочельник без рыбы, стоял здесь ещё мисочка масла, в которую они обмакивали хлеб и картошку, а также — ну, конечно, — кутя, правда, без мака, зато из толченого в ступе ячменя, сдобренного узваром и медом.
Добравшись до вечеровой зари, они сели к столу, проказали Отченаш, отведали по ложке углы, а тогда, взяв чаши (это были разного калибра кружки), стоя помянули погибших. Налили ещё, и Чёрный Ворон, сидевший в голове стола, снова встал, поднял свою чашу за каждого, кто зостался здесь зимовать, в том порядке, как они сидели по обе стороны от него — за Вовкулаку, Сутягу, Бегу, его брата Захарко, Козуба, Вьюна, Ладима, Фершала, Карпуся, Цокала, Неверующего Хому и, конечно же, за Ходю, который прозрел и также восстал против красного люципера.
Ходя аж просветлел од такого святочного момента, но скромно опустил голову и, уставившись в двенадцать постных блюд, не мог понять, что же это за праздник такой чудный, если Карпусь не поджарил им дикого козла, которого он, Ходя, выследил и подстрелил из лука возле того же озерца, где они брали воду. Да-да, Ходя смастерил себе настоящего лука, позакак атаман запретил стрелять в лесу, а куда же это годится, чтобы жить среди звериных и ходить голодному. Так что Ходя быстро смыкитил, как быть: вырезал подходящую свидину, выпарил её, выгнул дугой, из доброй сырицы натянул тетиву, а затем наделал таких стрел, что можно было идти не только на охоту, а прямо в бой, — он те стрелы оперил, наладил пулевые наконечники (на огне выплавил из пуль свинец), так что в землянке все аж рты пороскрывали, как увидели этого «могола» с сбывшимся луком. А когда перед самым Рождеством Ходя справил дикого козла, то тут уже казаки готовы были его на руках качать, и только Неверующий Фома заходился со всех сторон осматривать рогатого, подозревая, что тот сам пал од мороза. Да нет, упал цапок все-таки от стрелы, но Карпусь зажарит его лишь взавтра, потому что хоть повстанческий рацион поста не предполагает, рождественский ужин — святое.