— Не только. Знаешь, во мне постоянно живет одно ощущение, о котором я стесняюсь тебе сказать.
— Напрасно. Какой между нами может быть стыд?
— Мне кажется, что этого ребенка родила я.
— Это же хорошо, — сказал я. — Ты будешь настоящей мамочкой.
— Нет, даже не кажется, а… я же говорю, такое ощущение во мне живет. Что я родила этого ребенка от тебя. Что Бог послал нам ее не случайно. Здесь есть какое-то знамение.
— Конечно, — сказал я. — Ничего в этом мире не бывает случайного.
Нет, не бывает, я знаю: каждая карта ложится в масть или не в масть только по промыслу Божию, иначе как могла знать слепая Евдося, под какой крышей мне придется ночевать вопреки правилам, что их постановили себе рыцари ордена руки святого Иоанна?
Но обо всем по порядку. В городок Дунаевцы мы приехали к вечеру и быстро нашли вблизи церкви дом тамошнего священника, к которому имели поручательное письмо от отца Алексея Ставинского. Православный батюшка Тимофей — с реденькой бородкой и водяными очками — внимательно перечитал то послание, в котором было казано о благочестии не меньше, чем в посланиях апостола Павла к Тимофею в Эфес, а тем не менее, дочитав эпистолу, дунаевский отец Тимофей обвел нас бесцветными очками совершенно неприязненно и сказал, что теперь не то время, когда можно безопасно принимать незнакомцев. Он уже натерпелся по самую глотку из-за своей доброты и гостеприимства, потому что именно за это его, опрометчивого, уже и грабили, и жгли, и шомполами скородили, так что извините, уважаемые, но ищите ночлег где-либо еще. Договорились, отче, сказала на то ему Тина, какова ваша воля — так мы и сделаем, но позвольте в вашей господе переповить ребенка, потому что оно, бедное, мокрое, а на улице, вы же видите, холодно.
Тогда отец Тимофей немного смягчился, пустил нас в дом, еще и велел паниматке, чтобы та приготовила что-то на ужин. Паниматка — тихая да робкая женчиха в черном, запнутом до самых глаз платочке — удивительно быстро и воды загрела искупать ребенка, и на стол срыхтовала «что Бог послал», и засветила над столом керосиновую лампу под зеленым абажуром, а когда Тина, искупав Ярка, перепекла его, отец Тимофей размягк еще сильнее и, набожно глядя на ребенка, сказал, что никуда уже нас не отпустит. Так часто бывает среди людей: одно светит к тебе глазами, сюсюкает, лижется, да как придётся к делу, ничего хорошего и на ноготь не сделает, а второе ворчит, ссорится, стонет, тогда, смотри, последнюю рубашку сбросит с себя и отдаст. Таким был и этот отец Тимофей. Пока мы подужинали в его доме, пока выпили по рюмочке-второй смородиновке, то обо всём и договорились согласно моему предыдущему плану — дальше ехать подводой военкому Ивану Сёмёнову было опасно, далее — до границы здесь палкой бросить — мусил пешком идти обычный здешний служащий, а именно землемер Пётр Минович Горовой (подольский «документ» я заготовил ещё на Чигиринщине) со своей женой и больным дитем, который они несли к врачу, жившему на пограничье. Итак, документами, как и гражданской одеждой, я запасся, теперь не помешало бы еще обменять пару наших запряжных лошадей с подводой на одного верхового жеребчика, которого я оседлаю на обратном пути. Паннотец Тимофей и эти хлопоты взяли на себя — имею одного «цыгана», признался он, что тайком торгует лошадьми, думаю, он это дело утрясет, а вам, дорогенькие мои, утром надо отправляться прямиком на Балакире, а там полями три версты — да и уже будут Шидловцы, пограничная деревня. Главное, ничего не бойтесь, идите себе и не оглядывайтесь, как будто вы тут сто раз ходили, и красноармейцев не обходите, они местного люда не трогают. А как придете в Шидловце, то на царине увидите дом под красной жестью, она одна там такая, то вы прямо и заходите в тот дом, не оглядываясь да не боясь ничего, даже если там на воротях солдаты будут стоять.
— И прямо в чека? — спросил я, улыбаясь, но таким тоном, чтобы он понял, с кем имеет дело. Мол, если это игра с огнем, отче, то лучше отямьтесь, пока не поздно. Я с самого начала предполагал такую гадку, что священник из пограничного городка мог давно попасть в поле зрения чекистов, а слабонервный — и к их агентам. В последнее время я отчаялся в стольких людях (и каких людях!), что прежняя дружба этого духовника с отцом Алексеем не снимала моих подозрений. Кроме того, я помнил предостережение Лариона Загороднего о сокровенном и вроде бы выверенном «мостике» через Днестр в Румынию, который, однако, вел прямо в большевистскую ловушку.
— Ну, почему же в чека? — отец Тимофей взял в горсть свою реденькую бородку, посмотрел на меня кислородко. Мол, я, муж, догадываюсь, на что ты намекаешь, но имей терпение. — Если бы я служил дьяволу, то зачем посылал бы вас аж в Шидловке, а? — спросил он. — Разве чека с моего наговора не может вас застукать здесь, в Дунаевцах?
Конечно, может, подумал я, но, во-первых, отче, вам или паниматке для этого надо отлучиться из дома, чего я не позволю, а во-вторых, зачем чекистам поднимать шум в доме сексота? Чтобы раньше времени его рассекретить?
Тем не менее, я сказал доверительно:
— Речь не о вас, отче. Я про дом под красной жестью… Неужели там все так надежно?
— До сих пор было так. Если бы что-то изменилось, мне дали бы знать. А если вы о риске, то он есть везде. Без риска даже полена не перерубишь, а вы хотите Збруч перескочить и ног не замочить. А разве я вот с вами не рискую? Вот вы приехали ко мне в красной шкуре, поручательное письмо привезли от отца Ставинского, а разве я могу иметь полнейшую определенность хотя бы в том, что он, мой верный приятель, еще жив? Нет, не могу. Да если уж вон никому не верить, тогда не знаю, зачем и жить на этом свете, — развел руками отец Тимофей. — Так пойдем дальше. В том доме под красной жестью спросите Ничипора Петриченко. Он слабый мужчина, на улицу не выходит, а женщина его Маруся, славная такая молодчиха, вам поможет. Маруся — то и есть та переводчица, которая знает, как по воде ходить, ног не смочив. Скажете ей, что от меня, что идёте на ту сторону…
— Скажем, что к врачу идем с ребенком.
— С ребенком? — отец Тимофей так отчетливо взглянул на меня, что в его глазах завиднели кружочки и прорезались маленькие и острые, как горчичные семени, зрачки. — Нет-нет, не так, об этом потом… Вы слушайте меня, будьте внимательны, так что все будет хорошо. Убежите от этого Содома и Гоморры, только, я же говорю, идите и ничего не бойтесь, не оглядывайтесь, как было велено в Ветхом Завете, ибо знаете же, что женщина Лота оглянулась и стала соляным столбом. Поэтому будьте внимательны и благосклонны к моим советам.
Он, этот отец Тимофей, и так был чудаковат, а тут чемдали становился еще чуднее, такой добрый и кроткий, хоть до раны клады. Сказал, что мы с Тиной и ребенком будем спать в комнате, а они с паниматкой полезут на печь, потому что в хижине, что из-за сени, не топлено. Потом я выпрег коней, мы завели их в уездку, а повозки втащили в ригу. В сенях отец Тимофей велел мне идти к столу, сам же, ничего не объясняя, полез по лестнице на чердак. Видимо, ещё принесёт чего-нибудь выпить, подумал я, садясь к столу и пьянея от самого взгляда на Тину, примостившуюся полулежа в постели и, склонившись над Ярком, тихонько напевала ему «котка», который украл у бабушки клубочек да и понёс вне леса… И была она в тускло-зелёном свете от абажура какая-то аж ненастоящая, обманная, как в том хрупком сне, что в любой момент мог оборваться.
Вот это и есть твое, Вороне, счастье — короткое, словно сон, словно та колыбельная сказка, которую поет эта женщина, явившаяся тебе на временну из сказки, — головокружительное облако окутало меня, зеленое и горячее, и я увидел в одном свете и мире эту очаровательную женщину и это необыкновенное дитятко, и сказочного катка в башмачках из лебеды, ба даже барышень, вдруг ставший на пороге с колыбелью в руках, показался мне волхвом, посетившим сюда с дарами в знак заре вечеровой.
Отец Тимофей, виновно вдыхаясь, показывал мне плетеную из лозы колыбельку, к которой уже были прицеплены вервечки, а потом показывал глазами на потолок, где в сволоке стримов крюк для того, чтобы цеплять колыбель-орелю. И он, сей волхв-панотец, подошел и стал как раз под тем крюком, потянулся вверх, держа над собою колыбель; он становился на цыпочках, вытягивал шею, удлинял руки и так пнулся к потолку, что казалось, вот-вот прервется, потому что и в самом деле утрошечку вышел и вышел, да одновременно делался тоненьким, и тогда я подошел, взял у него колыбель и ударил вервечки за крюк.
— Вот так, никогда не загадывай наперед себе счастье, — сказал барышень Тимофей почти моими словами. — А я, глупый, как обручился с паниматкой, так даже колыбель приобрел загодья. Зурочил.
Теперь нам уже по сороковке стукнуло, а ребеночка так и не нашлось. Ну, да вот, теперь понадобилась. Ефросиния, а подай-ка чем застелить.
Паниматка как будто только и ждала этого приказа — не прошло и минуты, как она вбегала с изоберемочком душистого сена, новым мягеньким ряденцом, подушечкой, и вскоре наш Ярко уже лежал в той лозовой орели и наслушал новую колыбельную, которой напевала тонким голосочком дунаевская матушка: Ярушка
А-а-а, баю-бай…
Матушка со своим маленьким, запнутым к глазам личком в зеленом свете была похожа на ящерицу, и эта пугливая ящерица удивительно ловко качала колыбель, придумывая свою песенку, как мне казалось, на ходу:
Не знаю почему, но именно эта песенка разбудила во мне какую-то беспричинную, еще необъяснимую тревогу. Так, как будто сдвинулось усыпленное сомнение: чего это отец Тимофей так внезапно подобрел к нам? Откуда такая перемена? Нет, не видеть мне сна сеи ночи, подумал я, тут надо бодрствовать в четыре глаза.
Он снова налил нам по рюмке смородиновки, затем, взяв в горсть свою реденькую бородку, сказал:
— Тяжело-трудно ей будет с ребенком на чужбине.
— Которая не есть, но воля.
— Воля? Разве вы не знаете, что всех, кто переходит границу, поляки спроваживают в переселенческие лагеря. А там и колючая проволока, и голод, и тиф… Нет, это вам не земля обетованная, это новые лишения и нищета.