— Говоришь, он погиб? — переспросил оспомистый.
— Погиб или не погиб, а пропал без вести, и уже год, как его не слышно. Женщину расстреляли, зостался сынок-колосок, которого атаман не успел и увидеть, — показал я глазами на пеленание.
Висповатый подъехал вплотную к телеге, наклонился над кубельцем, где лежал закушканный Ярко, и отклонил рожок одеяла, прикрывавшего лицо ребенка. На подзёбанном лице гайдамаки вырисовалась такая изумлённая, такая тёплая улыбка, как будто наша вымощенная соломой повозка была вифлеемскими яслями, где только что родилось детка. Искреннее зачудывание затрепотело на пошёрхших губах оспоренного, они, те его разволнованные губы, непослушно, медленно вытянулись в трубочку, и он зачмокал к ребёнку, как к лошадке.
И чудо — вместо того, чтобы испугаться этой подзёганной оспой физиономии, Ярко тоже заулыбался, показывая оспоренному два передних молочных зубчика, но тот угледел что-то такое, от чего его удивление вырвалось наружу радостным возгласом: И чудо 2:1.
— Выкапанный Веремий! ей-бо! Даже складочка на переносице его, и ямочка на подбородке.
Атаман Зирвиголова и себе подъехал ближе к телеге, выпял на Ярка свои налитые синькой очиская, как будто он тоже знал Веремия и хотел убедиться, не лгут ли ему.
— Ты уверен?
— Побей меня коцюба, если ошибаюсь, — висповатый перекрестился и прикрыл лицо ребенка рожком одеяла. — Разве не видишь? Такое малое, а хотя бы тебе писнуло. Козарлюга!
— Хорошо, — сказал Сорвиголова. — Счастливой дороги! Но в дальнейшем считайте — не каждый из нас воевал у полковника Алмазова.
Тот, что стоял перед нашими лошадьми, отъехал в сторону, и я трепнул вожжами: но-о-о!
— А сам я скоро вернусь! — окликнул к казакам. — Работы по завязке!
— Может, что-нибудь услышишь о нашей армии, то свистни! — крикнул вдогонку Сорвиголова. — А как ни — не вешай нос.
На сердце стало легче — и в этих краях не все еще изгибло. Пусть по лесам, но живут еще островки нашего запольного государства, где гуляют ребята с трезубцами на рукавах. Нас зосталось мало, очень мало, да даже вот этот младенец уже на первой своей дороге не смог разминуться с товарищем своего отца. Так что должны держаться, должны стоять до последнего. Кто сможет…
Кто способен. До тех пор, пока хватит сил.
Я оглянулся, однако на лесной дороге уже никого не было.
Мне казалось, что я не успел сказать этим ребятам что-то очень важное. В Что? Сам не знаю, но я должен был им сказать это.
5
Чем ближе мы добирались до границы, тем всё больше красноармейцев купилось по «освобождённых» деревням, и становились они всё нахальнее, чемраз пристальнее приглядывались к красному комиссару, так свольному себе разъезжавшему в паре с красивой панной непролетарской внешности. В одной деревне, уже почти перед самими Дунаевцами, мы вдруг оказались среди целой стаи разъяренных большевиков, которые метались от избы в дом, видно, кого-то искали и не могли найти. Эта банда обступила нашу подводу, и запетый иуда в коже выверился ко мне с хамским превосходством:
— Что везьош, спекулянт? Вакруг пылно контры, а ты сдесь прагулки устраиваешь! Барышен катаешь…
Ох, с каким удовольствием я продырявил бы ему макитру из своего законного нагана, да поскольку сейчас не мог позволить себе такую роскошь, то спроквола вернулся к горлодеру всем телосложением и, твердо глядя в его баньки, исподволь, очень медленно достал из внутреннего кармана вид.
Он немножко растерялся, ведь не требовал у меня никаких документов, да все-таки вынужден был взять бумагу и тем самым поддаться моей воле. Горластый притих и, наморщив под кожаным козырьком лоб, уставился в вид матусовского военкома Семенова. Он ворошил губами, натужно сводил воедино брови, и мне показалось, что бедняга не умеет читать, он только приглядывается к печати. В этом иродовом войске часто выбивались вверх неграмотные упорцы, бравшие своё не кебетой, а глоткой. Но этот все-таки смыслил немного и читать, потому что вдруг спросил:
— А гдзё жёт рёбёнок?
— Напрятался, — сказал я, показывая глазами на Ярков пеленание.
Он все-таки не выдержал, отклонил рожок одеяла, и тут наше тихое, наше золотое детка чуть ли не в первый раз за всю дорогу заплакало.
— Виноват! — прихвостка быстренько прикрыл Ярковое личико одеялом, однако тот раскричался ещё сильнее.
— Ну вы и впрямь как ни руской! — сердито сказала Тина и, мелькнув в воздухе ножками, обтянутыми черными гарусовыми чулками, опрокинула их из крестцовки в телегу. Взяв Ярка на руки, она убаюкала его с такой нежностью, что у меня сжалось сердце.
— Т-ш-ш-ш…
— Езжайтье, в седьмой раз в аккуратности, — сказал иродов лакыза, отдавая документ.
Я все-таки правильно предсказал, что хоть какие-то хлопоты с малышкой в далекой и опасной дороге, но и помощи, смотри, от него еще больше. И теперь, когда Ярко вновь нас выручил, мне даже стало совестно, что я молбы умышленно взял этого ребенка ради собственной выгоды, воспользовался из беспомощности сироты-младенца, чтобы доточить себе пусть крошку, но сбывшейся жизни, пусть не своего — одолженного, но тем не менее сущего в живой любви и правде. А что, если Веремий жив, — порой подкрадывалась незваная думочка, — а что, если он вдруг явится и бросится искать своего сына?.. Дай Бог, говорил я себе, дай Бог, лишь бы он был жив, лишь бы он искал своего детеныша, потому что там, куда я его отвезу, и куда больше надежды на спасение и на встречу отца с сыном. А со второй стороны подступало острое сомнение, так ли я поступаю с Тиной, которой, что ни говори, накинул чужое дитя, связал Тину ее же собственной совестью, не оставляя для нее самой никакого выбора, зря что делал то с самой искренней верой в добро и спасение.
Вот такая получалась история с этим золотым ребенком, которого не сумело схватить иродовое войско и которого я должен был везти в чужой край.