Старик посмотрел на меня с упреком и недоверием.
— Разве вы не слышали, начальник? Детки, сироты наши, что отцы их выстрелены, голодные пекли картошку в костре да и зажгли деревню. — Он обнял мальчишку за плечи и прихлопнул к себе. — Детки, начальнику…
Именно горе шутило устами старика, который перед красным начальником не посмел назвать зачинщиков беды.
Тина достала из сумки хлебину, кусок сала и протянула малому. Он спрятался за деда.
— Бери, не стесняйся.
— Пусть лучше я возьму, дочь, — сказал старичок. — Не надо ему приучаться к подаянию.
С тяжелым сердцем мы двинулись дальше, а старик еще долго стоял на пути, глядя нам вслед. Одной рукой он приделывал к себе мальчишку, а второй прижимал к груди хлебину.
За деревней взбирался смешанный лес, который хватал за глаза горячими красками осени. Только кое-где еще просматривала дубовая прозелень, а то все ряхтело воском и золотом, красно горели яворы вперемешку с лиловыми облачками дикого хмеля, край дороги синели чагари доспелого терна. Да мы еще не успели полюбоваться тем разноцветьем, как — гоп-а! — наперерез выгулькнуло три всадника, трое братьев-партизанов, а ты, чудный мужск, сокрушался, что они перевелись в оцих краях. Теперь вот имеешь, объясни им, что ты не гаспид рогатый. Но ведь молодцы, наскакивают тройками, будто у них тут за атамана Ларион Загородний, который часто делил свой отряд на тройки, потому что именно так удобнее всего маневрировать и нападать врасплох на советских активистов и прочую большевистскую мерзость, прежде всего ту, которая осмеливается пожимать своего паскудного носа в лес, как вот этот твердоголовый военком Иван Степанович Семенов. Тпр-р-р-у, приехали.
Ах, молодцы! Один из них встал перед нашими лошадьми — дальше ни руш, а двое моментально оказались по обе стороны повозки, настолько, чертёнки, определённые себя, что даже не взяли меня на прицел — видели хорошо, что я не дернулся к кобуре. Подъехавший вправо был самый настоящий викинг — рыжая, как огонь, борода, как будто тоже подожженная осенней, такая же рыжая шапка с черным шликом и укороченная выше колен шинеля (чтобы не путаться в полах). На правом рукаве я увидел старшинский знак нашей армии — квадрат из синего сукна накос пересекала желтая ленточка, посередине блистал вышитый сухослеткой герб-трезубец и — три заглавные буквы «У. Ќ. Р.». Но сильнее всего поражали глаза этого викинга-волыняки — таких густо-синих глаз я еще не видел. Да вместо того, чтобы улыбнуться дружески, они смотрели на меня злорадно (браво, атаман, браво!) и даже глумливо (дай я тебя обниму, господин-брат!).
— Куда, с чем и по что? — спросил волыняка. — Разве ты не читал моего объявления, что атаман Сорвиголова вернулся из отпуска и приступил к своим обязанностям?
— Нет, не читал. Потому что еду издалека.
— А то видел? — показал он нагайкой в сторону сожженной деревни.
— Видал.
— И что бы ты на моем месте сделал после этого с красным комиссаром?
— Убил бы. Но я не красный комиссар. Я такой же, как и ты, господин атаман. Разве тебе никогда не приходилось переодеваться в их кусок?
Злорадство в его синих глазах притухло, вместо этого он посмотрел на меня с подозрением.
— Что не москаль — вижу, а кому служишь — не знаю. Чем докажешь, что ты наш, а не их?
— Только одним: если ты меня убьешь, я отнесусь к этому с пониманием. Как на то пошло, ты будешь не первым, кому пришлось стрелять в своих.
— А вы приглянитесь хорошо! — вмешалась в наш разговор Тина. — Разве же не видно, что он только что сбрил бороду?
Она у него была длиннее, чем ваша. Я, правда, немного затеняла ему щеки.
Зирвиголова задержал свой взгляд на Тени, на какую-то волну синева в его глазах потеплела, однако улыбка получилась кривой.
— Я, панянко, давно это заметил, — сказал он. — Но комиссары тоже носят бороды. Мне нужны более серьезные доказательства.
— Вон он, наше самое серьезное доказательство, — показал я на пеленание, в котором лежал Ярко. — Это сын погибшего атамана Веремия, и мне нужно переправить его за Збруч. Если ты меня убьешь, то должен взять эту задачу на себя.
— Какого-какого атамана? — спросил всадник, стоявший по вторую сторону телеги.
— Веремия, — повторил я, обернувшись к нему.
Понурый гайдамака с подклювленным оспой лицом смотрел на меня значительно приветливее, чем синеглазый Сорвиголова.
— Не того ли Веремия, что служил гармашем у полковника Алмазова?
— Может, и того, — пожал я плечами. — Разве сейчас это имеет значение?
— Имеет! — сказал гайдамака. — Чего же не имеет, если мы с Веремием вместе воевали у полковника Алмазова. Он, тот Веремияка, сам мог волочить горную пушку, как игрушку. Такой был дужак.
— Тогда это он. Потому что и наш Веремий мог и быкая поднять, и рельс со шпал голиручей подвесить, и кому хоть голову оторвать, — посмотрел я на Сорвиголову.