3
Подъезжая к вечеру к Гайсину, я решил подкатить прямо к здешнему военкомату, лишь бы мне подсобили с ночевкой. Порой безопаснее идти напролом и требовать официального содействия, чем в одиночку искать ночлег, привлекая излишнее внимание. Так что, расспросив в людей, где военный комиссариат, я подъехал к кирпичному зданию, выкрашенному в красно-рыжий цвет.
— Все на месте? — спросил у часового на крыльце.
— А кто вам нужен?
— Комиссар, поразительно не понятно?
— Третий кабинет дело!
Я прошел по коридору, открыл третью дверь и, не обращая внимания на дежурного в прихожей, без объяснений пожаловал своему «коллеги».
И вот тут, по правде сказать, я растерялся.
Он сидел за столом и смотрел на меня.
Я стоял у двери и смотрел на него.
Мы молча узнавали друг друга, молча удивлялись этой неожиданной встрече, ожидая, кто обозвется первым.
— Ты?.. — он встал из-за стола.
— Да, товарещ Калюжный. Очень рад нашей встречье.
— Я тоже… Но… ведь ты…
Бывший штабной поручик Афанасий Карпович Калюжный, он же Фаня-Панас, растерялся не меньше меня, потому что, кроме нашей встречи в Умани, не мог не вспомнить, как заскочил меня, «бандита», в родительской избе и, спасибо ему, все-таки выручил. Теперь он стоял озадаченный, пытаясь угадать, или перед ним и правда красный комиссар, или переодетый гайдамака, пришедший вытрясти из него душу.
— А что я? Жизнь меняеться. Я, между прочим, твой должник.
Мы понемногу разговорились, а когда Калюжный узнал, в каком деле я к нему зашел, то и вовсе ожил.
— Никуда я тебя не отпущу! Пеночуешь в мэня.
Он не спросил у меня документов, потому что, наверное, о кое-чем догадывался. В конце концов, Калюжный был не первый среди советских служащих, кто нам сочувствовал. Ему снова зацепило, когда я сказал, что моя жена, которая зосталась на телеге с ребенком, — это его давняя знакомая учительница, работавшая в уманском дивизионном штабе.
— Неужели Тина?! — от волнения Калюжный заговорил по-украински.
— А кто ж ище?
— Действительно… Была ещё Манюня. Но она… со мной.
— Ты женился на Манюне?
— Гайсин от Умани недалеко, — печально улыбнулся Калюжный. — Поехал и забрал. Так что сегодня гуляем!
Надо ли говорить, как с радостью встретила нас Манюня? Не знала, за что хвататься. Молодчинка! Она все-таки вымуштровала своего шулявского Фаню на Панаса — дома они говорили на родном языке. У Калюжного это получалось гораздо лучше, чем тогда, в Умани, во время нашей первой встречи. Хотя здесь могла быть заслуга не только Манюней — вскоре я узнал о гайсинском военкоме такое, что значительно преподнесло его в моих глазах.
Догадываясь, что я не тот, за кого себя выдаю, Калюжный после рюмки развязал языка.
Когда Манюня с Тиной, усыпив Ярка, шушукались в соседней комнате, он предложил выпить ещё и ещё, как будто набирался храбрости. Самогон был крепок, но долго его не брал. В конце концов Калюжный с трудом взглянул на меня исподлобья.
— Вот ты считаешь меня перебежчиком, что пошел служить к большевикам. Презираешь, порицаешь…
Я сделал удивленное лицо, но он только хмыкнул, мол, не перечь, я знаю, о чем говорю. И спросил:
— А ты знаешь, сколько наших ушло к красным после того, как Петлюра расстрелял полковника Болбочана? Ќ нет? Так вот-бо. Ты не думай, я тогда из Умани попался в Первую запорожскую дивизию Петра Болбочана. Это был настоящий вояка — всегда шел в первой скамье. Это тебе не Петлюра, который за всю свою жизнь не убил ни одного врага, даже не стрельнул в его сторону…