— Где?
— Не знаю, тогда вспомнишь меня. Но ты не доказал об Ивасе. Что он? Покинул все и ушел в Московию?
— Никуда он не пошел. Когда мы брали Черкассы, пушечной стрельной ему оторвало голову и правую руку…
— Матушка родная, — перекрестилась Евдося.
— Вот такой знак. И скажи после этого, что над нами нет высшей силы.
— Этот знак не от Бога.
— Но почему именно голову и правую руку? Почему не левую?
— Об этом судить не нам, — сказала Евдося.
— Может, и так. А про Веремия… то я хотел у тебя спроситься. Ты же, наверное, пробовала что-нибудь разгадать?
— Пробовала, но не получается. Не везде я могу заглянуть. Раз выпадает на жизнь, а раз… Что-то путает карты. Бросала и на зерно — одно и то же. Все здесь покрыто большой тайной.
— Сожаление. Потому что я такое задумал, что мне нужно знать, жив он или нет.
— Что? Может скажешь?
— Не теперь.
— Тогда делай как знаешь. Только дай мне еще раз увидеть тебя на прощание.
Она подошла к Ворону, провела пальцами по его волосам, главе, бровям, вокруг глаз, коснулась пучками уст, бороды.
— Хороший… А как побришься и острижешься, тебя и любка не узнает. Самое время сделать то, что тебе советую. Как мне ни жаль навсегда прощаться с тобой.
Он поцеловал ее руку.
— Спасибо тебе за все, Евдось.
Черный ворон, сидевший в рассосе избитого громом береста, слышал, как скрипнула дверь и на улицу вышел знакомый ему мужчина с чудернацкой шанькой, свисавшей из-за шеи на грудь, но ворон быстро догадался, что то никакой не шанька, а пеленание из большого платка, где лежало, словно в колыбели, ребенок. Следом за ним вышла слепая женщина, и, когда мужчина сел на лошадь, подняла руки ладонями к небу.
Ворону очень кортело приследовать, куда же дальше повезут этого детеныша, но у него уже не было сил на дальнее странствие. К тому же на дворе стояла безлунная ночь, а ворон не был ночной птицей, чтобы в отаку кромешный выбираться бог весть куда. Он и так едва-еле добачал, что оно творится у дома, и, когда всадник растворился во тьме, а женщина опустилась на колени, ворон не мог разобрать, то ли она молится, избивая поклоны, то ли целует след от копыт.
2
Добропорядочный советский военком, заслужив законный отпуск, ехал с молодой женой и семимесячным угаром в гости к своей любой теще аж в пограничный городок Дунаевцы.
После тяжелых трудов и ранения в схватке с бандой этот комиссар имел право немного передохнуть, а заодно «показать бабушке дорогого внучечка, которого она еще не видела».
В тех далеких Дунаевцах у нас, конечно, не было никаких родственников, зато справка Матусовской волости устойничала обратное.
Помимо этой бумаги, у меня было еще несколько документов, один из которых удостоверял:
«Удостоверению дано сие тов. Семёнову Степану Ивановичу в том, что вон действенно представляется Завволвоенотделом Матусовской волости и что эму по роду службы разрешается новое и хранение холодного и огнестрельного орудия. Всему военным и гражданским учреждениям просьба окажут содистение при исполении служебных общинностей».
В соответствии с этим удостоверением «Степан Иванович Семёнов» имел разрешение на табельный наган № 44956 и мандат «уполономоченного по проведению напольной политики в волосте», который давал право на дармовое пользование крестьянскими подводами. Кроме того, на мне была шинеля с комиссарскими петлицами и форменная фуражка с красной пентаграммой на околыше, которая немного иляла стриженную голову. Да-да, негде было деваться, должен был все-таки постричься и сбрить бороду, после чего сам себя не узнал в зеркале. От непривычки лицем гулял холодок, кожа на щеках и подбородке была значительно белее, чем дубленый лоб и обветренные скулы, а в запавших глазах чернела такая бездна, что не хотелось смотреть в зеркало. Тина, когда меня увидела, долго не могла прийти в себя.
— Боже, совсем другой мужчина… — она провела прохладными пальцами по моему лицу.
— Ты же полюбишь этого другого мужчину — я задержал Тенину руку у себя на щеке и прислонился губами к ее ладони.
— Конечно. Я же когда-то влюбилась в галантного штабс-капитана, а не в лохматого гайдамака.