Кровля поветки хохотала огнем, мокрая после дождя солома стреляла снопами искр, густой желтый дым валил во двор.
Лешие не спеша двинулись к пути, расступаясь так, чтобы их всех троих было видно, они шли с поднятыми руками сдаваться, глотая досаду и этот желтый ядучий дым, который еще неизвестно кому был на руку, — какой-нибудь телепень поспешил зажечь ветку для постраха, — и вот тут произошла еще одна неожиданность, за которую Ворон, если бы мог, прямо сейчас пожал бы руку Илькове. Он, этот Илько, все-таки не врал, что имеет в схроне оружье, но кто бы мог подумать, что оно еще и само умеет стрелять.
Неожиданно на чердаке поветки так грянуло, что вехтые пламени полетели во все стороны, как будто пушечная стрельна влупила в кровлю; москали поприпадали ниц к земле, и никто ещё не успел прийти в себя, как вслед за тем взрывом тарахнуло ещё раз, затем начало гримотать сплошной очередью. С кровли полетели осколки, запахкали пули, и вот тогда уже всякий догадался, что на чердаке спрятан немалый запас гранат и патронов, которые от огня начали взрываться. Да пока москали подняли головы, Дядюра уже сыпонил по ним с «люйса».
— На коней! — закричал он, хотя видел, как Ворон с Вовкулакой метнулись к уездке, а он, Дядюра, так и стоял в наводнение рост перед вражеской лавой и строчил, строчил, строчил из пулемёта, держа его на уровне пояса. — На лошадей! — окликнул ещё раз Дядюра, хотя хорошо видел, как Ворон, а за ним Вовкулака выскочили на лошадей, и слышал, как атаман крикнул ему «За мной!» — но в Дядюру вселился какой-то весёлый бес, который сдвинул указательного пальца на спусковой скобе и не дал его разомкнуть даже тогда, когда пуля попала Дядюре в грудь. От толчка он заточился, попятился в дом, а когда уперся плечами в стену, то исподволь сполз по ней вниз, но не упал, нет, Дядюра не упал, а сел под стеной, словно сидя ему удобнее было стрелять, потому что он еще до сих пор сжимал перед собой «люйса».
«Тух… тух… тух… тух…» — чемраз тише озывалось его сердце, да Дядюри казалось, что то он слышит стук копыт Мудея и Таси, — Ворона и Вовкулаку уже не сдогнать. А ему, Дядюри, на этот раз с ними не по пути. На этот раз ему в другую сторону…
Они еще долго по нему стреляли, думая, что бородач присел у дома заменить кружок на пулемете, и так изрешетили мертвого, что, когда подошли, не увидели на Дядюре лица.
— Да, ребятки, разделали жет вы ево.
— Дак ить вон мог всех перекасите. Сидит и не падает, змей.
Который из чоновцев хотел было забрать пулемёта, взял его обруч за тулупа, да враз отшатнулся — ему показалось, что гайдамака жив. Дядюра не отпускал «люйса» с рук. Пальцы так свело, что нужно было разгибать по одному.
— Нутром чувствую, что эта главарь. Веди сюда хозяина.
Привели Илька. Он так и был в нижнем. Стоял белый, как призрак. Даже глаза его были пусты.
— Кто этот бандит?
Илько смотрел невидящими глазами и молчал.
— Немой, что ли? Чево притваряешься, морда петлюровская? Всё равно нё уйдёш от приказания. Гавари!
Илько пошевелил белыми губами.
— Ну?! Кто вон?
— Чёрный Ворон…
ГЛАВА ВТОРАЯ
1
Когда на ночь постучали в дверь, Евдося открыла, не спрашивая, кто там, и впустила в дом Чёрного Ворона.
— Уже? — спросила она.
Ворон сел на скамейку, ближе к божнице, где из лампадки падал тусклый свет, и посмотрел на кровать, в которой прошлой осенью, ровно год назад, он одлеживался целый месяц, а теперь здесь спал Ярко — не в печатке, а по-взрослому покрыт шерстяным рядном.
— Как он?
— Нивроку, растет.
— Я знал, что у тебя ему будет лучше всего, — сказал Ворон. — Но должен отвезти его еще дальше.
— Зачем? — она ждала, что Ворон скажет это, но не думала, что так скоро.
— Надо, Евдось. Такое время.
— Такой. Пора тебе и о себе подумать.
— А что тут думать?
— Голы бороду и прячься чемдали между чужих. Давно говорила тебе, что не будет путья из воячества вашего.