— И ты уже знаешь… Беда, Евдось. Беда, еще и большая.
— Беда веса не имеет. А спасаться надо. Должен позаботиться о себе.
— Взавтра, — сказал он. — Взавтра я сголю бороду.
— Действительно? — Евдося сперва молбы и обрадовалась, да потом еще большее сожаление подступил к сердцу. — Это я уже больше тебя не увижу?
— Ну, чего же… — как-то неверное произнёс Ворон.
— Переночуешь в меня?
— Нет. Посижу, пока соберешь ребенка.
— Хоть подужинай.
Евдося засветила на столе каганец, насыпала ему миску теплого кулеша, села на скамейке и, пока он ел, всей собой смотрела на Ворона.
— А про Веремия больше ничего не слышал? — спросила она.
— Ничего. Сами только выдумки. Свитяга порождает легенды, а отчаяние — ересь.
— Так всегда велось в мире.
— Был когда-то в моем отряде один тихий паренек, не из здешних, бурлака. Ивасем звался. Пока воюем, он еще ничего, а как наступает затишье, ему словно поделано. Впадает в такую нуду, хотя выбрось мужа, лишь бы на других не перешла та болезнь. Молчит, молчит, да как начнет говорить, так только об одном — об ордене руки Ивана Крестителя. Он говорил, что относится к тайному ордену рыцарей руки святого Иоанна.
— А это что такое? — не второпала Евдося.
— Ну, такое сокровенное братство, имеющее общую, скрытую от людей цель. Его братчики считают, что Иоанну Предтече женили в тюрьме не только голову, но и правую руку. Да самое интересное то, что через много лет эта рука каким-то образом попала в москали, и они хранят ее мощи где-то на территории Пскова или Новгорода. Именно поэтому кацапы построили такое крепкое государство.
— Сон рябой кобылы, — сказала Евдося.
— Да уже же. Однако рыцари ордена взяли себе цель отыскать руку Ивана Крестителя.
— Для чего?
— А ты не догадываешься? Чтобы похитить и перенести ее на Украину. Мол, только тогда дело нашей государственности будет иметь хорошие последствия. Бедный Ивась. Он и меня агитировал пристать к этому ордену и отправиться на поиски руки.
— А ты?
Ворон положил ложку, зашарудел в кармане, доставая кисет с табаком.
— Куры здесь, — сказала Евдося. — Хочу, чтобы подольше твоим духом в доме пахло.
— А я, — он сложил бумажку желобком и сыпнул в него пучку табака, — я не перечил Ивасеви. Пусть каждый радуется тем, что добавляет ему веры. Не хотел доказывать, что это ерунда, то отказался пристать к их братству по другой причине. Такой, что и говорить стыдно.
— Говори, застенчивый ты мой, — легонько ущипнула его Евдося, вскользнувшись к Ворону самими губами.
— Видишь, Евдосю, братчики ордена поставили перед собой слишком строгие правила: бодрствовать в жидовских избах, не любиться с женщинами, не курить и не пить. Первое — то еще худо-бедно, пусть бы было, а от всего прочего как отказаться живому мужчине?
— Ну, конечно, да еще такому, как ты, — снова кольнула его Евдося.
— А что я? Не такой, как все?
— Нет, ты у нас самый лучший, — сказала она. — Тебе не грех и в жидовской избе переспать, если припечет. Сам же говоришь, что первое куда ни шло…
— Ты на слове меня не лови, — Ворон выдохнула такая струя дыма, что огонёк над каганцем запрыгал и едва не погас.
— Я не ловлю, я знаю, что это скоро будет.