Ворон пошел на отчаянный шаг: Дядюра поедет в Лебедин и привезет на хутор врача, а они с Вовкулакой сделают из ветвицы носилки и донесут туда Коляду на руках. До хутора здесь две версты. Ночь им поможет.
Они саблями вырубили две грубые дрючины, наготовили паличья на перекладины, достали веревки, которые всегда имели в седельных саквах, и взладили носилки. Положив на них без сознания Коляду, двинулись по лесу на хутор Буда, а Мудей с Тасей сами пошли вслед за ними. Там, на опушке леса, стрельба утихла, разномастное воячество, либонь, разбрелось, а может быть, кое-кто еще шатался по полю, ища убитых и раненых леших.
— Покиньте меня… — снова застонал Коляда.
— Ты мне здесь не командуй, — сказал Ворон, ободренный тем, что Коляда подал голос. — Пока я здесь за главного.
— Покиньте… Я умираю.
— Я запрещаю тебе умирать. Это легче всего. А на чёрт ты нам показался мёртвый, а? Ты у нас задал вопрос?
— Э, ты у нас спросил? — добросил и себе Вовкулака.
— А ты молчи, потому что это тебя тоже касается. Он мне знак с того света подаст. Умный какой нашелся…
— Вот увидишь, — огрызнулся Вовкулака.
Старший брат Коляды встретил их по-божески. Он, этот Илько, тоже немного понюхал пороху еще в отряде атамана Яблоньки, а потом, когда атаман погиб, тихонько осел на хуторе Буда, скрыв свой грешок от новой власти. За нэпу расхаживался на всю губу — на его подворье была и рига, и уездка, и загонка для скота, и даже копанка с карасями. Но Илько не раз говорил брату, что плюнул бы на все это добро и пошел бы в лес, если бы же была хоть крупица надежды на ту свободную Встрану, а то же нет — уже и слепому видно, чье тут вертится, а чье мелется. Если бы же хоть не дети, чесал затылок Илько, если бы не два его пуцверинка, то он еще показал бы свое «ого-го». Достал бы из схрона не только куцопала.
Когда постучали в его окно, Илько открыл сразу, хотя эти ночные гости теперь никого не радовали. А услышав, что произошло, заохал, засуетился и, широко приоткрыв дверь, сказал, чтобы занесли брата в дом. Пока засветил гасничку, где-то ед печи вынырнула его испуганная женщина Меланя.
— Ой Божечку…
Они положили Коляду на кровать, Ворон расстегнул на ней чумарку, задёр окровавленную (хотя выкрутить) рубашку. С левой стороны в животе ожесточилась темная дырочка от пули.
— Я знал, что этим все кончится, — сказал Илько.
— Что — все? — резко спросил Ворон.
— Все, — повторил Илько, и его худощавое, острое, как у брата, лицо жалостно поморщилось.
— Вместо того чтобы нюнять принеси перваку и длинный кусок полотна.
Илько беспомощно заклепал в Мелани, та выскочила в хижину[46], быстро нашла слоик первака, затем достала из сундука вышитого крестиком полотенца.
Ворон промыл водкой рану. Коляда глухо застонал. Он был очень бледный, губы взялись белой осугой. Илько слегка поднял брата в пояснице, помогая Ворону протащить под ним полотенца, чтобы перевязать рану.
— Воды, — попросил Коляда.
— Нельзя, — сказал Ворон. — Потерпы, сейчас приедет дохтор.
Он только теперь подумал, что тот может и не приехать. Старый Аврум Виткуп выручал их не раз, — не потому, что сочувствовал ребятам из леса, а из-за того, что почитал клятву Гиппократа и ему было все равно, кого «латать» — большевика или гайдамака. За николаевскую золотую монету Аврум Виткуп, несмотря на свой библейский возраст, даже среди ночи поднимался из постельного белья, облекал лапсердака, брал такой же старый, как и сам, пропахший йодоформом чемоданчик и отправлялся хоть на край света. Хорошо, что был сухой и лёгкий, как перышки, — обмакивался на лошадь позади всадника, приставал к нему, как репейник, и ехал туда, куда везли. Но так было раньше. Теперь же, когда люди перевелись, Аврум Виткуп тоже мог закомизиться. Разве что Дядюра свяжет его и привезет как снопа.
Ворон и Вовкулака посбрасывали с себя намокшие лахи, Меланя занесла их в печь сушиться.
— Я слышал, как стреляли круг Будянского сосняка, — сказал Илько. — Ещё тогда подумал…
— О чем? — спросил Ворон.
— О нем, — кивнул на брата Илько.
— Лучше скажи Мелани, пусть загреет воды. И поищи большую лампу. Чтобы все было готово, когда приедет дохтор.
Медленно, очень медленно истекало время. На стене тикали часы, маятник качался взад-вперед, а стрелки прилипли к циферблату.
Лицо Коляды обволакивает такое спокойствие, словно оно было вылеплено из воска. Хрящеватый нос обострился. Губы крепко сомкнулись, но видно было, что Коляда дышит.
Прошло еще два часа, пока Дядюра привез Аврума Виткупа.
[46] Хижина — отдельная комната в доме, в основном через сени.