— Как это не будет?
— Ворон ранен.
— Так тяжело, что не смог явиться на нашу встречу?
— Он потерял много крови.
— Вон как, — спохмурнел Гамалий. — Вижу, господин атаман, вы не очень спешите выполнять приказы штаба. Продолжаете воевать, как и раньше, а в Цыбулево устроили настоящую разную.
— Как я мог выполнять приказы человека, которого в глаза не видел? — удивился Загородний.
— Неужели вы не понимаете, что из-за таких отдельных подвигов можно затерять общее дело? По всей Украине пятый год царит разгардияш и атаманский беспредел, погубивший не одно хорошее намерение. Все соглашаются, что дальше так работать нельзя, но снова и снова берутся за старое. Поймите же, наконец кто вы. Стоит ли рисковать жизнью, чтобы убить десяток-другой большевиков? Сейчас надо усыпить их бдительность.
— По крайней мере, я воюю гораздо честнее, чем они, — сказал Загородний. — Почему меня называют бандитом, если я дерусь с ними открыто, в бою? А чекисты, знаете, до чего додумались? Они раздали всем лесникам ядовитый порошок и под угрозой смерти велели подсыпать мне в пищу. Не верите? Спросите у Николая Сильвестрова. Так кто же тогда из нас бандит?
— Это понятно, — кивнул Гамалий. — Но я не о том. Уже в ближайшее время, считайте, в сентябре, мы с вами начинаем дело, где недопустима никакая самодеятельность. Надо покончить с разгулом атаманчиков и всех подчинить единому центру. Нужно взять на учет все наши силы, каждого лешего. Отряды объединить их в полки и дивизии, закрепив за ними районы влияния. Пора наконец разогнать криминальщиков, которые присосались к нашему движению, а непокорных уничтожить. До чего дошло! Некоторые атаманы даже держат возле себя полюбовниц.
— Вы преувеличиваете, — возразил Загородний. — Да, в отрядах порой бывают женщины, но они добросовестно делают свою работу. В Холодном Яру я встречал казачку Досю Апилат, то она стоила трех мужчин.
— Я категорически против, чтобы брать женщин к труду, — повысил голос Гамалий. — Пятилетний опыт убедил меня, старого партизана, что самые большие наши провалы случались из-за женщин.
— То, может, вы нам запретите и… тот? — почесал корешок своей сельди Денис Гупало.
— Нет, то, о чем вы говорите, разрешено и надо делать, — улыбнулся Гамалий. — Но на своем месте. А допускать к делам можно, как исключение, только тех женщин, что доказали свою определенность в течение прошлых лет. Это в основном жены или сестры. Да даже их не стоит посвящать в наши планы, а использовать только в качестве связных. Вот прочитайте мой приказ, — он подал Загороднему листок в клетку, мелко списанный от руки.
Пробежав глазами вступление о важности исторического момента, Ларион зацепился за строгую оговорку: «Все, кто пойдет против интересов Края, а также атаманы, для которых собственный авторитет дороже дела, будут уничтожаться через террористические отделы».
Далее последовали распоряжения, которые прямо касались присутствующих атаманов:
Загородний дочитал приказ, и если бы не ота неотлучная смешинка в его глазах, то можно было бы сказать, что лицо его стало совсем серьезным. Он сразу хотел передать бумагу Голику-Зализняку, но Гамалий его остановил:
— Не надо! Каждый, кого это касается, получит персональный экземпляр. Каково ваше впечатление, господин Загородний?
— Все это хорошо. Но меня интересует дата начала восстания.
— Вы сами это определите на атаманском совете, — напомнил Гамалий.
— А когда рада? И где она состоится?
— Скоро. Конспиративное место ее проведения, мы планировали в Киеве.
— Ну, нет, — крутнул головой Загородний. — В Киев я не поеду! Думаю, что и большинство атаманов не согласятся суться в такой мир. Давайте что-то ближе.
— Тогда предлагайте сами. Черкассы, Звенигородка, Смела…
— Это другое дело. Может, Звенигородка? — прикинул Загородний. — А чего, было бы неплохо. Там и Гонти-Лютому ближе, давненько его не видел.
— Думайте, — сказал Гамалий. — Все в ваших руках. На совет прибудут из-за границы Тютюнник, Гулый-Гуленко, представители нашего правительства.
Когда позже Загородний пересказывал этот разговор, что-то мне в нем не понравилось, но я не мог понять, что именно. Бывает же такое — вот оно крутится в голове, виляет хвостиком, не дает тебе покоя, а поймать его не можешь. В том разговоре все было логично, как и в приказах полковника Гамалия, поэтому я подумал, что, может, именно эта железная логика и настораживает —, когда все очень правильно, безупречно, тогда возникает сомнение.
Я сказал об этом Загороднему, да он только рассмеялся:
— Кажется, брат, и тут правда за Гамалием: мы с тобой извыкли от разумных приказов из-за границы, точно так же, как разучились кому-то подлежать.
— А если он скомандует уничтожить за непослушание меня? — спросил я. — Ты также подчинишься его приказу?
— Разве такое может быть? — Ларион как-то растерянно посмотрел на меня, и в его прищуренных глазах я впервые не увидел улыбки.