— А да! Полезла на вишню, ягоды как раз налились и созрели, ты их собирала в горсть, бросала в рот — и губы твои, и щеки, и руки краснели от вишневого сока. Да пораз ты увидела, что и по бёдрам твоих стекают красные цевочки. Думала, раздушила там вишни, а то и не сок был, так появился твой первый лунный знак и ты стала женщиной. Разве нет?
Тина отозвалась не сразу.
— Откуда ты взял это? — наконец спросила она, повернулась к Ворону лицом, и он почувствовал такую нежность, что болело сердце. Как будто те девственницы взошли к нему с созревшего вишневого дерева.
— Иди ко мне. — Он поцеловал ее в мокрые глаза, а затем долго выцелавливал белые груди, ласкал губами налитые, как спелые вишни, соски и маленький нательный крестик, также напившийся ее тепла.
— Ты своей бородой защекочешь меня до смерти.
— Я больше терпеть не могу, дай мне себя еще, моя птичка.
На этот раз он раивал гораздо дольше, до беспамятства растягивал сладость, — ты меня распнешь, шептала Тина, — и только тогда, как совсем ее обессилил, позволил себе доконечную роскошь.
Изнеможенная, она так долго молчала, что он соскучился по ее голосу.
— Как ты меня нашла? — спросил он.
— Где?
— В церкви, на сахароварне, в госпитале…
— Я тебя и не теряла. Я всегда шла по твоему следу, разве ты не понял?
— А в дивизионном штабе в Умани?
— Нет, там я увидела тебя в первый раз.
— И почему же так быстро попрощалась?
— Ну, я не та курочка, которую можно сразу топтать.
— Верно, ты моя белогрудая птичка, — сказал он. — Но мы же могли больше и не встретиться.
— Нет, не могли, — возразила Тина.
— Почему?
— Ибо я птичка перелетная, а мир этот такой маленький. Я только каждый день молилась, чтобы ты не погиб.
— Я чувствовал это и не раз выживал твоими молитвами. Когда мне передали шапку с вышивкой на шлике «Вортайся росой», я догадался, чей это дар. Сначала подумал: отклиннет[32], а потом прочитал те слова и понял, что нет — это мой оберег. Тино, я, грешный, потерял твою шапку.
— Где?
— В бою.
— Лучше шапку, чем голову, — сказала она.
— Я так и подумал: вместо моей головы Бог взял твою шапку. Но мне ее очень жаль.
— Ты весь в шрамах.
— Они не болят.
— Мне аж страшно. Куда не коснись — рубец.
— А тогда на сахароварне кто все придумал? — перевел он разговор на другое.
— Они сами попросили развлечь их «каким-то хохляцким водевилем». Наздирали столько продналога, что решили устроить праздник. Мне, как руководительнице драмкружка, оставалось только убедить их, что это лучше всего сделать в клубе лебединской сахароварни. Я знала, что ты близко.
[32] Отклинное — прощальный подарок любимому (или любимой) перед разлукой навсегда