Но видение — вдова и сервиз — приятно сыну, и он улыбается…
— А черное пиво она варит из жженого солода, а когда оно свежее — это настоящая мальвазия!
— Молчи! — вопит старый Гилт. — Ни слова больше! Слышишь? Чтоб больше о вдове ни-ни…
И посиневший от злости старик твердо решает, что, если сын женится на молодой вдове и ему придется покупать сервиз, он отдаст их обоих в руки правосудия.
Перевод Н. Качуровского.
Вацлав Лацина{114}
ГОВОРИТ ПАН ЕМИНЕК
СВИНАРКА
…Вот я и говорю (да кушайте же, господа, не заставляйте себя просить!), вот я и говорю, какие теперь времена: жестокие, ох, какие жестокие! Культура, цивилизация — все пошло прахом… Ездили мы как-то в воскресенье — помнишь, Гуго? — ах, это было ужасно! — все хорошие отели заняты: в одном — отпускники, в другом — какие-то курсы… Видно, эти люди страшно необразованны, раз им нужно столько учиться — мы в этом, например, не нуждаемся, нас всему выучили в свое время! Впрочем, о чем это я? Ах да, об этих отелях. Хорошо еще, что нам обед подали — ничего не скажешь, обед был вполне приличный, шницель по-венски — мечта, да и только! Правда, Гуго, и тебе понравилось, хотя перед этим ты заказал себе две порции итальянского салата? Но все равно, если вокруг нет привычной культурной атмосферы… Люди с этих курсов, или как там их называют, сидели в столовой — ну, сами знаете, неприятно, когда вас окружают посторонние… Одному из них — ах, как мы смеялись! — официант принес аперитив, коктейль Мартини, а он, этот пан рабочий, или как там его, говорит, что водку в рот не берет, а перед обедом и вовсе ничего не выпивает… Так и сказал «водку», представьте! Но кушайте, господа… нет, у этих людей нет никакой культуры, а ведь прямо напролом лезут, хотя совсем вести себя не умеют…
…Нет, нет, не в этом смысле — они вели себя довольно прилично, не шумели, о чем-то разговаривали — о чем только могут разговаривать такие люди? — но все равно с первого взгляда видно, что эта обстановка не для них! Да уж ничего не попишешь, человек, получивший светское воспитание, — совсем другое дело… Гуго в тот раз чуточку разошелся — не сердись, Гугоушек, ведь господа все равно тебя знают — да кушайте, господа, — и один из этих людей подошел и попросил его не шуметь, потому что они занимаются… За-ни-ма-ются! Представьте себе, он так и сказал «занимаются», и как это я удержалась от хохота! Этакий мужлан, руки что тебе лопаты — я еле-еле сдержалась, но он выглядел настоящим молодцом в своем тренировочном костюме — Гуго, не хмурься, — поняли вы теперь, что это за люди? Сидят в первоклассном отеле, и всей их культуры не хватает на то, чтобы сообразить: сюда приезжают рассеяться от забот… Так нет, они приезжают сюда «заниматься», — ох, меня душит смех, хотя надо бы плакать! Вот какие люди забираются теперь в лучшие отели, они и не понимают даже, к чему все эти завоевания культуры…
…Перестань, Гуго, мы не одни… Нет, нет, господа, не уходите, Гугоушек всего дождется в свое время, правда, мой чудесный мальчуганчик?.. И вообще все мы дождемся своего — сначала мы с ним, а потом и мы все, кушайте же, дорогие гости, кушайте, пока не началась передача… хотя, надо сказать, Лондон теперь что-то мало радует, а мы-то все ждем да ждем, когда же будет этот самый переворот… теперь стали говорить — только через четыре года, господи, это же невыносимо! Знаете, я люблю Гуго, я не жду, когда падет нынешняя власть и ему вернут его фабрику… а ведь его торговые дела держатся еле-еле, отмена карточек была для нас сильным ударом, так что не знаю, не знаю… Да еще с этим разводом такая путаница, муж-то возражать не стал бы, но он не хочет брать вину на себя, а что мне делать, должна же я подчиняться голосу своего сердца — нет, все это не так просто, и тут тоже виновато нынешнее время… кушайте, господа… раньше мужчины были рыцари, они все брали на себя, и женщина обретала свободу… Говорят, теперь женщин раскрепостили, а вот мы с Гугоушеком более полугода бьемся, а муж все не хочет уступить, хотя ему ровно ничего не стоило по-рыцарски похвастаться каким-нибудь приключением и взять вину на себя… Видно, мне самой придется это сделать, и это будет страшно неприятно — рассказывать этим людям о своих сокровенных чувствах. Они об этом и понятия не имеют — и вот такие люди, какие были тогда в отеле на курсах, будут разбирать наше дело — ах, зачем мы не встретились с Гугоушеком раньше, когда судьями были интеллигентные люди, способные постичь человеческую душу… Геда рассказывала — это было ужасно, — она разводилась три месяца назад. Ну, не было у нее согласия с мужем, и она искала душевный контакт, а какое дело всем этим присяжным, в который раз она разводится, это ее личное дело, они обязаны предоставить ей возможность жить такой жизнью, когда чувству дается полная воля! А вот присяжный сказал ей, что это — болото, и что ей следовало бы работать… Интересно знать, зачем это ей работать, если муж будет за нее платить, у него неплохие доходы, и на детей он стал бы давать — впрочем, современная женщина не должна связывать себя детьми, скажите сами, что же это за свобода, когда не можешь устроить свою судьбу так, как хочешь, и все — из-за этих маленьких паршивцев… Вот и брат мой никак не может развязаться, она его не понимает, знаете, она — уже пожилая такая женщина, очень простая, а он встретил родственную душу, и вот ничего не выходит… Да и как требовать от этих людей, чтобы они поняли все изгибы человеческой души, если сами они такие необразованные, учатся, учатся, все курсы какие-то заводят, а приличной книги не видели, да и не увидят, как же им узнать, о чем шепчет сердце, если они только и делают, что глотают эти тенденциозные брошюрки… Культура, поэзия жизни — все это чуждо им, вот недавно мне попалось в руки (я, правда, не читаю их газет, но просто мне попалось в руки) — представьте, стихотворение, в нем воспевается женщина, которая кормит поросят в «Гиганте» — и это называется теперь поэзией! Ах, и говорить-то стыдно, кушайте, господа, допивайте, сейчас мы откроем бутылочку бурбона — да, в наше время только и находишь, утешения, что в алкоголе, раз уж даже лондонские передачи перестали радовать…
…Послушайте, инженер, вы становитесь нахальным, таких вещей в обществе не делают; Гугоушек, правда, не деспот и не тиранит меня своей ревностью, но это уж слишком… Гугоушек, защити меня от этого соблазнителя и оставь Мери, у тебя есть я. Мери, будь так добра, займи инженера, а то он совсем перестал стесняться, а ты, Гуго, иди сюда — ах ты мой милый дикарь — он настоящий дикарь, мой Гугоушек! Да что об этом рассказывать, вы и сами знаете… Отстаньте, доктор, что это такое — один отвязался, так вы начинаете! Дайте я вам лучше налью — видите, настоящий бурбон, а я проливаю его на скатерть! Нет, крестин не будет, я буду осторожна, не хватало еще связать себя по рукам и ногам, ведь нынче супружество при детях — настоящая тюрьма, Пармская обитель, и нельзя свободно свою судьбу… Доктор, я вас ударю! Гуго, будь рыцарем, Мери, отвяжись от него — что вы за люди! — а вы, инженер, оставьте ваши двусмысленные анекдоты, они мне и так все известны — смотрите, Гуго уже хмурится… Мне кажется, пора пить черное кофе, очень уж вы разгулялись. Риша совсем позеленел — не пей столько, мой мальчик, если не умеешь! Гуго, отведи его в ванную! Господи, доктор, да погодите, пока Гуго с Ришей выйдут! Ешьте, ребятки, веселитесь, никуда мы не пойдем, все останемся здесь, все равно теперь все перемешалось и нигде никакой культуры…
Ах, когда же, когда все это кончится? Вы говорите — война, война; когда же она начнется? Да еще заставят Гуго воевать — нет, это занятие не по нем! Неужели никто нас не освободит, чтобы мы снова могли избрать свой стиль жизни, по нашим старым идеалам?..
Перевод Н. Аросевой.
ГОСТЬ НА ПОРОГ
— Лойза, Лойзик, дружище, старый бродяга, — значит, ты все-таки решил и к нам завернуть… То-то дети обрадуются, как же, приехал дядя из самой Америки — нет, молодец, молодец…
— А что, мне так и говорили товарищи — мол, настоящий я сорвиголова, коли собрался за этот железный занавес, потому как здесь наше посольство уже не сумеет меня защитить, — ну, ничего, вот он я: принимаешь? Тут я вам привез кое-что…
— А, складную удочку?
— Господи, какую удочку! Хотя ты и писал насчет нее, но мне — не сердись, пожалуйста, — и в голову не пришло, что вам тут до того плохо живется, что кормитесь вы одной рыбной ловлей, и еще я подумал, тебе ведь все равно не выдадут разрешения ловить рыбу, поскольку такие бумажки выдают только коммунистам…
— Ерунда…
— Как? Ах да, ты хочешь сказать, что мог бы браконьерствовать, но то, что я тебе привез, — гораздо лучше, и опасности никакой… Тут у меня и рыбные консервы, а вот мясные, подкормитесь малость, бедняги, для себя я привез бобы, а это — маргарин…
— О, ты стал совсем американец, наша пища не по тебе — что ж, это я могу понять. Ну, если ты так хочешь, Эмма подогреет тебе твою фасоль — хочешь на масле? Знаю, ваш маргарин в тысячу раз лучше наших жиров, но моя Эмма шагу не делает без масла высшего сорта — говорит, оно куда лучше, чем первый сорт…
— У вас — здесь — есть масло?!
— Конечно, то есть, сейчас-то нет, у нас как раз кончилось, оно, видишь ли, редкость, не то что у вас, где его избыток…
— Избыток-то есть, что верно, то верно, масло просто горкнет — его разве укупишь? Но постой, я вам еще привез — смотри, вот ботинки, подметки резиновые — настоящая резина! — для Эманека, а Эмме — свитер, и Боженке всякая мелочь в приданое, зубные щетки я привез для всех, и пасту, и, конечно, жевательную резинку…
— Зачем же ты так потратился… И вообще — как тебе там живется?
— Отлично, мой бизнес немного наладился, Ярда нашел себе работу — не бог весть сколько, но все-таки уже не совсем на моей шее, Даше теперь тоже не так много надо, а то в прошлом году они все жили у нас — и Даша, и муж, и дети — Гарри-то, видишь ли, покалечился, и, не приведи господи, во сколько лечение стало, потом он судился с фирмой, кончилось хорошо, фирма, правда, здорово упиралась, и если б в дело не встряли конкуренты, не получил бы зятек ни цента, а так они испугались скандала — впрочем, что же это я разнылся, мы-то хоть свободно живем за нашей большой лужей. А вот вы, горемычные, за железным-то занавесом…
— Ох, твоя правда, Лойзик, тут ужасно — свободы никакой, нищета…
— А знаешь, Богоуш, ты непохож на человека, которого травят. В квартирке у вас уютно, едите сытно, а посмотреть на твои ботинки — так, ей-богу, они даже лучше тех, что я тебе привез, — слушай, уж не переметнулся ли ты к этим?..
— Лойза, как ты мог подумать!..