— Вы не солгали. Как раз вчера, когда мой сотрудник прижигал господину Гиммлеру подмышки свечкой, они беседовали на эту тему. Мы, знаете ли, умеем допрашивать — не хуже вас.
— Я болен. Я не согласен ни на какие допросы! И меня уже допрашивали в Нюрнберге.
— Неважно. Допрос никогда не повредит. Скажите-ка, дорогой наш доброжелатель, неужели к вашим рукам так-таки ничего и не прилипло? Генерал Морган на Нюрнбергском процессе утверждал, что вы с Гиммлером поделили между собой какие-то девять миллионов фунтов стерлингов. Мне не хочется переводить эту сумму на германскую валюту. Причем сюда еще не входят дары, преподнесенные вам комендантами концлагерей в виде украшений, золотых часов, бриллиантов и тому подобных предметов. Где вы все это запрятали?
— Справьтесь у доктора Цайссига. Он вам скажет, что я бедный человек. Я все делал по долгу службы.
— Значит, вины на вас нет? А ваша совесть, господин Коль?
— Совесть? Она у меня чиста. Я солдат побежденной стороны. Я сражался на своем посту. Это все выдумали большевики — наказывать побежденных солдат. Просто неслыханно! Поэтому меня освободят. Американцы исправляют нюрнбергские ошибки. Они-то знают, что когда-нибудь мы, побежденные, сможем сослужить им большую службу. У нас есть опыт, есть идеалы.
— Ах так! Что ж, тогда ничего не поделаешь. Я удаляюсь. На нет и черта нет. Будьте здоровы, господин массовый убийца!
И черт вылетел в окно, оставив после себя серный смрад.
Группенфюрер СС Вальтер Коль, державшийся до сих пор стойко, рухнул на постель и стал кричать. Врач смерил ему температуру — она поднялась до сорока. Узнику впрыснули пенициллин.
Две недели к группенфюреру допускались только врачи. Когда же он стал поправляться, сестра ввела к нему адвоката доктора Цайссига. Заключенный был слаб и говорил с трудом. Цайссиг чуть ли не торжественно пожал ему руку.
— Генерал Макклой осведомлялся о вашем здоровье, — сообщил адвокат.
— Когда меня выпустят? — нахмурился больной.
— Скоро, теперь уже скоро, — ответил доктор Цайссиг.
— А мне являлся черт, — вполне серьезно сказал Вальтер Коль.
— Вы шутите? — мило улыбнулся Цайссиг.
— Он сидел вон на том стуле, — добавил Коль, и мороз пробежал у него по спине.
— Это просто галлюцинации. У вас был жар выше сорока. Кого-кого, а вас не нужно убеждать в том, что нет ни бога, ни черта. Эти атавистические представления возникли в вашем мозгу под влиянием горячки. Сейчас вам надо думать только о том, как отсюда выбраться.
— А что, если черт все-таки существует?
Доктор Цайссиг покачал головой.
— Ведь черт боится крестного знамения? — прошептал Коль.
— Так говорят.
— Слушайте, доктор, — Вальтер Коль приподнялся на койке, и его небритое лицо приняло хитрое выражение, — мне пришло в голову, что я мог бы испросить благословение у папы. Я болен, нуждаюсь в утешении. Наконец можно сказать, что я покаялся. Американцам это понравится, и они скорее меня отпустят. Как можно содержать в тюрьме человека, которого благословил сам папа? Ведь когда этой весной освободили пятьдесят наших, нунций Мюнх выразил Макклою свое удовлетворение. А Вайсзеккер предъявил в Нюрнберге личное послание папы, в котором его святейшество щедро благословляет его и обещает за него молиться. Отто Вехтер, по приказу которого был ликвидирован Дольфус{112}, три года прожил в римском коллегиуме Санта-Мариа дель Анима. Перед смертью его причастил сам епископ. Так что разве черт помешает папе благословить Вальтера Коля! Как вы думаете?
— Я восхищен, господин группенфюрер! Колоссальная идея! Я передам через нунция Мюнха ходатайство о папском благословении для вас. Копию отошлю в Тевтонский Коллегиум в Риме. Там сидит наш общий друг еще по Мюнхену — Герман Мариа Штекле. А при соборе святого Петра подвизается прелат Каасе — тоже наш приятель по бывшему Католическому Центру. Сейчас он занимается пересмотром польских границ и судетским вопросом. Вот видите, без такой политической головы, как ваша, и мой адвокатский мозг до этого не додумался бы!
— У Гитлера тоже случались наития! — блаженно улыбаясь, слабым голосом произнес Вальтер Коль.
Через месяц доктор Цайссиг получил для передачи Вальтеру Колю телеграмму из Ватикана. Адвокат принес телеграмму в тюремную больницу, в которой Вальтера Коля оставили даже после его выздоровления. Из больничной палаты ближе к выходу, чем из камеры.
Телеграмма была составлена по-немецки и гласила:
Зима стояла сухая, но в рощице за замком Гандольфо уже в феврале распустились фиалки. Святой отец вышел прогуляться. Сегодня утром он приехал из Ватикана и теперь отдыхал. Здесь были только свои. Всеми приветствуемый, он гулял спокойно и без опаски. Неторопливо шагал он в своих белоснежных одеждах. Прохладный ветер освежал его оливково-смуглое, худое лицо. На груди его сверкал крест; тонзуру прикрывала маленькая шапочка.
Не различая по близорукости, проходит ли он мимо толпы людей или мимо шпалер кустов, он беспрестанно крестил воздух тонкой, без перчатки, рукой. Благословлять стало его давней привычкой, и делал он это бездумно.
Вдруг до него донесся красивый женский голос:
— Не надо мне вашего благословения, святой отец! Я не хочу, чтобы меня осенила крестом та же рука, что благословила Коля!