— Но ведь ты живешь роскошно…
— Это ты называешь роскошью? Когда у нас даже телевизора нет? Эманек — он в шахте работает — хотел купить, да нигде не достанешь, господи, что за порядки, на всех перекрестках орут о хорошей жизни, а тут простую вещь не достать…
— Что я слышу, бедный мой друг? Твоего сына загнали под землю?
— Как бы не так — «загнали»! Да он сам пошел, сумасшедший мальчишка, в школе их завербовали, я-то был против, да что поделаешь — парень упрям как бык… Впрочем, зарабатывает он хорошо…
— Он получает плату?!
— Еще бы — да какую! Иначе туда никто и не пошел бы, разумеется — хотя, если говорить строго, в сравнении с Америкой, это, наверное, гроши… Ты что-то сказал?
— Да нет, просто так, вздохнул. Только знаешь — не сердись, дружище, — а мне все-таки кажется, что ты с ними неплохо ладишь; по-моему, так хорошо жить может только тот, кто активно сотрудничает с режимом…
— Что ты несешь? Повтори-ка еще раз, и я тебя с лестницы спущу! Чтобы я, я служил им? За кого ты меня принимаешь? И за что мне служить им? За то, что меня угнетают? Разве это — жизнь? Газет, к которым я привык, нет; всем заправляет всякий сброд, которого при первой республике из тюрьмы не выпускали, и вообще… смотри, к примеру, висит календарь: вот она, их свобода! Шесть крон заплатил, а отмечены в нем церковные праздники? Нет!! Живешь как скотина! Я даже не знаю, какого числа духов день! Да еще продавец скалил зубы — мол, ходите в костел, пан Коленатый, там уж всегда оповещают, когда и что, — какая же это к дьяволу свобода, когда тебя силком в костел загоняют!
— Они загоняют вас в костел?
— Ну не совсем так, но если нужно узнать, когда какой праздник, — изволь идти, ясно?
— Мне совсем неясно — ведь у вас запрещают посещать церкви?
— Ах, не болтай глупости, все это…
— Значит, ты свободно можешь зайти в костел?
— Тоже не совсем, у вас там правильно говорят — я не могу ходить в костел, потому что там собирают пожертвования, разве на эту прорву напасешься…
— Ну знаешь, у нас испокон веков в церквах собирали деньги!
— То совсем другое дело, у вас это уже традиция, и потом у вас свобода, кто хочет, тот и содержит церковь, а у нас никакой свободы, за все платит государство…
— Как?
— А так. Из наших трудовых грошей, из налогов, что с нас дерут! Да еще причетник обходит, я притворяюсь, будто усердно молюсь — он, правда, тоже ничего не говорит, врать не буду, а только трется около меня, и все смотрят — дам я или нет, и когда я не даю, делают такие рожи, что… эх, чего там! Вот передать святую мессу по телевизору — на это их не хватает, хорошо что Эманек не достал телевизора, а то было бы одно расстройство, — давай-ка лучше «Свободную Европу» послушаем.
«Уууиииииууууу иииииууууиии иууууусообщение о пожаре в училище трудовых резервов, во время которого трагически погибло восемь учащихся. Их молодые жизни были принесены в жертву беспощадной эксплуатации красными рабовладельцамиииииии ууууу ииииууу…»
— Придется выключить, сегодня невозможно слушать.
— Жаль, я хотел бы узнать подробности.
— А, это чепуха, это вчерашнее сообщение повторяют, тут какая-то ошибка; они назвали тот самый интернат, в котором наша Боженка… так там никакого пожара не было, наверное кто-то перепутал…
— Стало быть, то, что о вас по радио говорят, — неправда?
— Как неправда — правда, ведь это ваше радио, а следовательно…
— У меня это не укладывается в голове. У нас говорят, что вы бедствуете, что у вас нет ни масла, ни обуви, а ты живешь — господи, хотел бы я быть на твоем месте! Дети пристроены, у самого работа есть, квартирка как картинка…
— А что свободы нет — этого тебе мало?
— Да хватит тебе чепуху городить! Хотел бы я быть таким же «несвободным»! Он тут язык распустил, заграничное радио слушает, государство ему все под нос сует — а он еще фордыбачит!
— Ты что?.. Ты это мне?.. А еще свободный гражданин Соединенных Штатов!
— Черта лысого я свободный, шпионят за тобой на каждом шагу, рта раскрыть боишься… Смотри: я член Лосиного союза, и масон, и в Американском легионе состою, я старый предвыборный агент республиканцев — а они меня только что рентгеном не просвечивали, когда я сюда собирался — и что мне за дело до большевиков, спрашивали, и грозили, что место потеряю, — сколько я труда приложил, пока уверил их, что еду в Чехословакию подбодрить народную оппозицию…
— Хорошо же ты ее подбодрил, нечего сказать — это твоими-то умными речами, да вонючим маргарином, да той пакостью в жестянках! Лучше бы не срамились, оставили при себе, и эти опорки тоже! Это нам не нужно, у нас у самих получше есть, вы нам другое дайте, нам свобода нужна, поняли? — свобода переарестовать всех большевиков.