— Вот свободы-то, к сожалению…
— Что ты сказал? Ты оскорбил Соединенные Штаты! Ты оскорбил мою веру в вашу демократию! А я-то радовался, что выдам им сполна на домовом собрании — понимаешь, в доме все надо мной смеются, называют «пан бухгалтер Кокаколенатый», тут у нас большевик на большевике, и на работе то же самое — я-то радовался, что задам им жару, друзей в кабачке «У колеса» подбодрю, утешу, что освобождение близко… Нас становится все меньше, да и как сохранить людей, когда вы нас бобовыми консервами поддерживаете! Черт подери, оставался бы уж там, где был, и вообще нечего торчать у меня в квартире, сволочь коммунистическая, наемник красных черномазых! Такая дрянь, а туда же! Господи, за что ты меня так наказываешь! Ну-ка, заворачивай все, да поживее, и свитер забирай, неужели моя Эмма наденет такое дерьмо? Заворачивай, говорю, пока ее нет, ей даже то не по вкусу, что в «Дарексе» продают, а уж если она это увидит… Еще болтать начнет, расскажет докторше напротив, они там все за коммунистов, — какие, мол, нам тряпки из Америки привезли… И проваливай подобру-поздорову… Уфф! Ушел. Ох, и взбесил меня этот слюнтяй… Нет, чтоб правду рассказать об американском образе жизни — развел канитель о своих личных затруднениях, а из чемодана такое вытащил, что и сказать стыдно. Очень ты мне нужен. Хорошо еще, что все это было у меня дома… Эмма, иди сюда, не надо ничего готовить, Лойзик ушел и вещи унес — я ему посоветовал отнести их к Янде, они там все коммунисты, так пусть увидят, как в Америке живут; я ему сказал, если оставить такие роскошные вещи здесь, то нас возьмут на подозрение, а то еще и арестуют, чего доброго. А вещички и впрямь чудесные, жаль, тебя тут не было, а то нашлось бы, о чем докторше порассказать. Вот Лойзик поскорее и ушел, чтоб нас не компрометировать — нет, он больше не придет, мне тоже жаль, он так интересно рассказывал об американском образе жизни! Хорошо еще, что это было у нас… Постой, я все-таки настрою!
«Уиоооуиии оуииииииииоухрхрвууууоооободная Америка, страна, где перед любым человеком открываются неограниченные возможности, страна подлинной демократии следит за вашей борьбой! Граждане! Продолжайте решительную оппозицию, не падайте духом, гордо поднимите головы! Великая свободная Америка смотрит на вас, она на вас хрхрхроооой уииииуууиууй…»
Перевод Н. Аросевой.
Иржи Марек{115}
ПРОКОП И ЧЕРТ
Я не стыжусь своего имени — да, меня зовут Прокопом. А вот за это имя да за длинную бородищу мою вся стройка прозвала меня пустынником.
Такое прозвище дал мне инженер — он у нас большой шутник! — когда впервые увидел меня в моей будке.
Я ведь живу не в рабочем поселке, а прямо на стройке. В окна моей будки заглядывают подъемные краны, гудят локомотивы, рядом то и дело громыхают и пылят грузовики, а об экскаваторе я даже не говорю. Сколько раз я думал про него: «Да, Прокоп, зачерпни он твою будку своим ковшом, тут тебе и крышка!»
Плотники сколотили мне будку небольшую.
Большей-то не было и у самого тезки моего, святого старца из лесов Сазавских. А почему ее здесь поставили? Да потому что я работаю тут кладовщиком, а такой человек всегда должен быть под руками. Ведь люди вечно забывают что-нибудь взять. После обеда они вспомнят, что не захватили с собой пожарный шланг, ночью бегут за пробками, на рассвете — за сверлами, а после завтрака — за лопатами. Здесь и речи не может быть о том, чтобы ты вывесил у себя на дверях объявление: в такие-то часы не принимаю. Кладовщик и начальник строительства всегда должны быть на своих местах. Это две главные персоны. Вот потому-то я и поселился прямо у склада.
Есть у меня и еще кое-что, напоминающее жизнь настоящего пустынника, — коза! Я взял ее у одной вдовы сперва только на время, а потом оставил насовсем. Купил я ее потому, что на строительной площадке имеется еще немало таких мест, где растет превосходная трава, и было бы просто глупо, если бы она без толку гнила на корню. Что ж, думаю: коль пустынник, так пустынник. Значит, когда-нибудь и ко мне заявится кто-нибудь вроде князя Ольдржиха, о котором легенда рассказывает, что однажды, преследуя белую лань, он попал в обитель святого Прокопа. Ведь и сама-то моя коза очень смахивает на ту лань. Она белая, белая, как ее молоко! Коза — животное нетребовательное, ласковое, полезное… Ее молока мне вполне хватает, чтобы забелить кофе. Короче, я живу здесь, на стройке, как настоящий пан. А сколько было у меня с этой козой потехи!.. Каменщики — известные озорники и выдумщики. Они научили мою козу жрать табак. А коза — тварь-лакомка. Она мигом привыкает ко всему вкусному. Только один каменщик, некий Шимек из Писека, был таким жмотом, что ни разу не попотчевал ее даже щепоткой табаку. «Жри, — говорит он, — свои листья! Во время войны я их сам перекурил немало, а теперь — каждому свое…» Шимек был, как говорится, философ. Но однажды разложил он на кустах посушить свои совсем еще новые штаны, а коза жрала рядом эти свои листья. Постепенно добралась она и до его штанов, стащила их пониже и давай ам-ам! Так и слопала у него целую штанину. Из-за этого он не попал вечером на танцы и с тех пор совсем перестал философствовать.
Однажды благодаря этой козе я поймал на стройке черта. Случилось это вот в такую же пору, весной. Вхожу я как-то в хлевок подоить ее, а она глядит на мой бидончик так укоризненно, что мне сразу же стало как-то не по себе. Казалось, что глаза ее насмешливо говорили: «Опоздал, дед! Больно уж долго ты шел за молоком…» Подхожу я к ней, — вымя совершенно пусто, выдоено до капельки.
«Елки-палки! — думаю я. — Что же с ней случилось? Как же ты, царица коз, потеряла свой чудесный дар?» Так и вернулся я в свою будку без молока. А утром — ну нет, это уже чересчур! — то же, что и вчера. Ни капли молока… Я взбесился не потому, что я не мог прожить без этого козьего коктейля, а потому, что порядок есть порядок: ты пасешься целый день, и твоя обязанность — полностью отчитаться передо мной молоком!
И вот такая история тянулась три дня! На четвертый день вечером из хлева донеслось до меня жалобное блеяние козы. Тут я схватил на всякий случай кусок шланга, влетел в хлевок и в тот же миг остолбенел.
Под моей козой лежал здоровенный мальчишка, черный, как дьявол, и доил ее, прости господи, прямо к себе в рот! Струйки молока бегут и падают в его глотку звонко, как в подойник… Видно, что парень — большой мастер на такие дела!.. Заметив меня, он сразу же вскочил на ноги, но не побежал. Тут я разглядел мальчугана как следует: голова у него вся в кудряшках, лицо смуглое, глаза как шары и страшно блестят… Каждый подумал бы, что он только минуту назад вырвался из объятий самого дьявола.
Да, братцы мои, вот так и произошла наша необыкновенная встреча! Мы молчали и долго глядели друг на друга, как на призраки. Потом я потихоньку попятился к дверям и шмыг из сарая. Очутившись во дворе, я щелкнул задвижкой и запер двери. «А теперь, милый, — думаю я, — сиди там, если ты не Люцифер и не выпорхнешь через крышу, пока я не приведу сюда кого-нибудь из органов безопасности».
Ну и побежал я туда за кем-нибудь. Но вы ведь знаете, какая у нас стройка. Ей конца-краю не видно! Не пройдешь и одного участка, как у тебя уже заболят ноги. Не успел это я дойти до фундамента домны, как мой гнев уже поостыл. Остановился я и повернул обратно. «Стоит ли тревожить органы безопасности из-за какой-то капли молока! — подумал я. — Если в хлеве заперт чертенок, то против него поможет только святая вода. Ну, а если там сидит цыганенок, лишь немножко чернее обычного, то тут уж вообще ничто не поможет, — и я рассмеялся. — Пойду-ка спрошу у него, как это он научился доить козу прямо себе в рот!..»
Рассуждая и так и этак, я незаметно добрел до своего сарайчика. Осторожно открываю дверь, — и что бы вы думали, — цыганенка след простыл!.. А коза, эта нечистая тварь, смотрит на меня с таким презрением, как будто хочет сказать: «Эх ты, простофиля! Разве так закрывают хлев?..» И, повертев хвостиком, она, бесстыжая, посыпала свои горошинки.
Я пошел к будке. Вдруг меня будто ножом саданули в спину, только что капли крови не вытекло, — на пороге моего склада, прямо у открытых дверей сидел все тот же черный мальчишка! Уж что слишком — то слишком! Я подбегаю к нему, а у него только гляделки поблескивают!.. С ангельской невинностью он говорит мне: «Я сторожу ваш пайтин, склад, глубокочтимый пан. Когда вы разгневались и заперли меня с этой бенкальной козой, то забыли вудар пхрат, закрыть двери склада!»
Вы только послушайте его, как он обо мне заботится! Я сплюнул, заглянул через его черную кудрявую башку в склад, — все ли там на своем месте, — и говорю: Ну хорошо… А теперь проваливай-ка отсюда побыстрей! Я опять рассвирепел и готов был всыпать ему по первое число.
Мальчишка отбежал в сторонку, но не ушел… Ну что мне оставалось с ним делать?.. Я подозвал его к себе и спрашиваю:
— Как тебя зовут?
— Иштван…
— Ты цыганенок?
— Угу!..
— А у тебя есть отец?.. Или какие-нибудь другие родственники?..
Он ухмыльнулся и пожал плечами. Выяснилось, что его родители, — как это иногда делают цыгане, — поработали с неделю на стройке, а потом — фьюить! — отправились дальше. Ну, а он остался…
— А почему?..
— Мне здесь понравилось…