Иржи Гауссман{106}
КРУГОВОРОТ СЛАВЫ
БЛАГОНАМЕРЕННЫЕ РАЗМЫШЛЕНИЯ
ПЭМОН{107}
Я долго ломал себе голову, комбинируя различные слоги и буквы, пока не сложилось волшебное слово: ПЭМОН. Да, это именно то, что нужно. Я тотчас записал его в блокнот.
— Какого вы мнения, господа, о вчерашней речи Пэмона на Генуэзской конференции? — спросил я на следующее утро своих коллег по службе.
— Гм… то есть… Пэмона? Ах, да… Собственно, я сегодня еще не успел как следует прочитать газету… торопился, знаете ли… — довольно неуклюже вывернулся мой сослуживец Новотный и поспешил с головою уйти в дела.
— Конечно, где тебе, — насмешливо бросил его сосед, Новак. — Известно, что первым долгом ты просматриваешь брачные предложения, потом «всякую всячину» или «из зала суда», а уж до серьезных статей добираешься, если случайно останется время. Что же касается речи Пэмона, то я думаю — она вызовет целый переворот, потому что у такого государственного деятеля, как Пэмон, каждое слово…
Вошел начальник, и мы замолчали.
Когда мой друг профессор Вомачка, известный специалист по политэкономии и редактор соответственного раздела одной из солидных газет, подробно изложил мне свою теорию денег — она на первый взгляд исходила из посылок Кнаппа{108}, а по выводам совпадала с Лифманном{109}, но в действительности, как утверждал мой друг, была совершенно новой и вполне оригинальной, — я ему ответил:
— Позволь мне быть искренним: хотя в твоей теории, несомненно, много точных наблюдений, ее все же, к сожалению, нельзя признать оригинальной, так как тебе, конечно, хорошо известна теория Пэмона…
— Пэ-мо-на?
— Ну да, Пэмона — не станешь же ты прикидываться, будто не знаешь Пэмоновой теории, это ты-то, такой эрудит!
— Конечно, я ее знаю… даже, можно сказать, изучил ее весьма основательно… И все-таки… Впрочем, извини — вон идет мой трамвай — до свиданья!
В тот же вечер, говорят, мой друг Вомачка сжег свою диссертацию — плод пятилетних трудов.
— Как часто ловишь себя на том, что ты круглый невежда! — плакался мне в жилетку мой старый школьный товарищ Прохазка. — Вчера, к примеру, сынишка спросил, отчего зимой дни короткие, а летом долгие — поверишь ли, я не мог ему объяснить!
— Но ведь это очень просто, — усмехнулся я. — Разве ты не помнишь так называемый закон Пэмона?
— Ах, ну конечно! Господи, до чего глупеешь. Конечно, закон Пэнома… то есть, Пэмона — и доставалось же нам из-за него в школе! Стареем, брат, стареем…
— И сила ума слабеет… — задумчиво добавил я.
— О Ромэн! Арко! Дюамель! Джеймс! Вильдрак! Какая нега, какое смирение, что за наивность, сколько сострадательности… — вздыхала на званом чаепитии моя соседка, девица Вотрубова. — Можно ли представить себе нечто более захватывающее, чем, например, «Житие мучеников»?
— Вы правы: восхитительно! Один лишь Пэмон мог бы, пожалуй, сравниться…
— О, Пэмон! Кудесник Пэмон! Его песни еще более нежны, чем Дюамеля…
— Еще смиреннее!
— И наивнее!!
— И сострадательнее!!!
Девица Вотрубова подарила мне скорбный, но явно восторженный, если не влюбленный, взгляд.
— Что это за цветок, дорогой мой?
— Да пэмония, ранняя пэмония, сокровище мое! Неужели ты не узнала?
— Ах, конечно же, узнала! Бельмония… то есть бемония… Как она рано расцвела!
И мы утонули в сентиментальности.