Журнал СовременникЪ № 11. Спецвыпуск. 2023: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Директор учебно-исследовательского полевого стационара «Серёжа» в Нижегородской области.

Забор

У Петровича, соседа по даче, внезапно умерла жена. Виктор Юрьевич и Петрович, хоть и были соседи, а не любили друг друга. Нет, нужно сказать не так – были они соседями по дачам, потому и не любили друг друга. Редко соседи любят ближнего своего.

Но вот померла Лиза, жена Петровича. Чёрт знает – от чего. Поговаривают, ковидом начала, а уж чем закончила, одному Богу известно… Дочь Виктора Юрьевича позвонила утром на сотовый, что-то наговорила на бегу, впопыхах, и, между прочим, сообщила, что вот – скоропостижно. Может, даже и причину назвала. Но Виктор Юрьевич не обратил внимания. В его мозгу сразу вспыхнула фраза, недостойная светского человека: «Вот мы и уравнялись!» Было в ней, конечно, и злорадство. Немного, может быть, но – было. Не отнять!

Фраза, сообщённая дочкой, заслонила для Виктора Юрьевич весь предстоящий день. К событию этому он подходил, кумекая и так, и этак. Непроизвольно оно стало для него лейтмотивом всего дня. «Уравнялись! И как же быть дальше? Мы-то с несчастным Петровичем остались на белом свете. Нам-то что предстоит с ним?»

Пока тюкал дровишки для бани, пока растоплял, пока воды начерпал из колодца да навозил в старом молочном бидоне (с фермы подарили, помнят!) на двухколёсной тележке, мысль точила его. И он вспоминал, какой была Лизавета.

А та была – под стать мужу, Петровичу. Держала его генеральную линию. Собачились вместе. И потому перевес был на стороне команды соперников. 1:2 – как часто себе под нос бормотал Виктор Юрьевич после очередной ссоры. Подводя черту, скорее, не под счётом победы или поражения в стычке, а упирая именно на численный перевес в стане врагов. Тем самым – несколько утешаясь.

Ничего хорошего в память усопшей не мог выдавить из себя Виктор Юрьевич, пока возился с банёшкой. Откашливаясь от едкого берёзового дыма, вылезал он в предбанник от печурки, и в мозгу с новой силой, ярко и зло, вспыхивали картины исключительно тяжб и сутяжничества. Впрочем, такими словами Виктор Юрьевич не пользовался. В его представлении противостояние соседей виделось ему скорее высоким геополитическим явлением. Этаким стоянием на Калке. И даже, возможно, битвой при Каннах.

«Был бы у меня боевой слон! – нередко мстительно в этаком духе мечтал ночами Виктор Юрьевич. – Ужо он потоптал бы у этих басурман смородину заодно с клубникой! И ничего бы мне не было. Так как держать одно домашнее животное всяко закон разрешает! А уж какое именно – уточнений нигде не прописано! Как у Гоголя, ей-бог, вот дураки…»

Гоголя он вспоминал всякий раз, когда ссора с соседями вспыхивала вновь. Но что там делили Иван Иванович с Иваном Никифоровичем – он, убей, не помнил. Давно читал. Но про слонов Гоголь точно не упоминал…

Словом, бабёнка Лизавета была крикливой, никчёмной, бестолковой! Так решил окончательно Виктор Юрьевич. И хотя, как человек интеллигентный и набожный, прекрасно осведомлённый, что о покойниках следует говорить только хорошее (либо вообще не говорить!), не мог побороть в себе этого ярого убеждения.

«Дык и не говорю я ничего! Только думаю! – утешал себя. – А думать, опять же, никакими законами: ни гражданскими, ни божескими – не запрещено!»

В бане мылся зло. Натирал себя двуручной мочалкой так, словно год не мывшись провалялся под забором. Еле домой приполз. И, не ставя чайник, не зажигая света, бухнулся спать. Сон был под стать дню и мыслям: беспокойный и бессердечный.

Вдовствующий Петрович явился на девятый день. Оно и понятно. Нужно всё сделать в городе в память Лизоньки. А потом – на дачу. Скорее! Чтобы горюшко перебить какими-нибудь делами. Иначе – свихнёшься в городе от безделья и слабоволия, ходючи из комнаты на кухню да обратно по сто раз в час. Переставляя в прихожей и на комоде туфли да дарёные когда-то фарфорово-фаянсовые статуэтки…

Виктор Юрьевич, тщательно подсчитавший дни задолго до приезда соседа, с крыльца, из-за занавесочки, подглядывал за вдовцом. Тот что-то разгружал из своего старенького «Москвича», какие-то тряпки, какие-то баулы и потёртые чемоданы. Возможно, уже более никому решительно не нужные. Вид у Петровича был скукоженный какой-то, ссутулившийся.

«Оно и понятно!» – мрачно подумалось Виктору Юрьевичу.

Сам он, хоть убей, не помнил реакции соседа на смерть своей Танюши. Хотя та держала оборону забора не хуже его Лизаветы. Бились тогда двое на двое! Честно, достойно! Силы были почти равны. И, хотя именно Танюша вызывала дважды земельный комитет, не чувствовал он вкуса победы ни тогда, ни сейчас уж тем более. Земельный комитет в лице двух невзрачных тётенек, помнится, ничьей позиции так и не занял. Хотя Таня и пирог им испекла, и за водкой бегали. Скорее, унизил комитет всех разом, заявив, что нужных документов, подтверждающих надел земли и её границ, нет (и не было!) ни у той, ни у другой из враждующих сторон. Да и какие документы?! Скажите на милость! В те времена, когда дачи ещё только раздавались желающим в погибающем сельце, ни о каких кадастровых реестрах и слыхом не слыхали! Сходили в сельсовет своими ноженьками – выдали там рвану-мяту бумажку, написанную от руки зампредседателя, шлёпнули на подпись чуть видимую даже на просвет печать – на том и кончились все оформления!

Не помнил он реакции соседа! Хоть убей! Наверное, потому что уже пять лет прошло, как Тани нет. Да и горюшко навалилось тогда такое, что пил Виктор Юрьевич, всегда считавший себя ярым трезвенником и язвенником, беспробудно две недели. Пока дочь с зятем за грудки не стали трясти: «Очнись, окстись, папа! Эк тебя змей подмял!»

Линия злосчастного забора длилась почти сто метров! Эти метрашечки в горле встали двум соседям. Довершали безрадостную картину груши да вишни, которые ранние владельцы, видимо, никаким образом между собой не враждовавшие, посадили сдуру на этой полосе. Выходило так, что три груши и целые заросли бестолкового вишенья (которое всё равно склёвывали в августе тучи полевых воробьёв!) принадлежали сейчас вроде как и Петровичу, и Виктору Юрьевичу одномоментно! Но такого же не могло быть ни по каким законам! Не рубить же эти чёртовы груши?

Вспомнилось Виктору Юрьевичу вдруг сейчас вот, когда он из-за занавесочки следил за выгружающим «Москвич» соседом, как вместе с милой Танюшей так же вот, таясь и стараясь ничем себя не выдать, подслушивали из пристройки – о чём тарахтят соседи с земельным комитетом? Какие сулят блага невзрачным тёткам? Что замышляют? Какие у них козыри в рукаве припасены супротив наших?

Уже сумерки спустились на майскую землю, потянуло снизу, от речки, черёмухой и сыростью, когда Петрович зажёг в доме своём свет. И чем-то загремел в чулане. Виктору Юрьевичу не елось, не пилось. Ходил, думал. Достал зачем-то из комода Танины фотографии, всё перебирал, да и не видел лиц. Сколько времени прошло? Годы? Полчаса? Одна фотокарточка выпала из общей кучи. Тут они с Танюшкой молодые, ещё до покупки дачи, где-то в городском парке, у фонтана. Тогда она там часики потеряла крохотные, это он запомнил очень хорошо. Искали долго, все брюки о траву зазеленил. Потом, где-то через месяц, купил ей новые. Вот они, кстати, в том же ящике комода, с фотографиями, и лежат. А самой Танюшки нет на свете.

Петрович всё гремел какими-то железяками у себя, было слышно через забор, который они так и не достроили, потому как не признали границ. Потом всё стихло. Совсем уж в сон стало клонить Виктора Юрьевича на диване, под светом маленькой настольной лампы. Вдруг:

– Сосед! А сосед? Выгляни-ка!..

Вроде Петрович? Кольнуло в груди, встрепенулся. Нужно отозваться! Нашарил уличные тапочки-навздёвыши, накинул куртку – захолодало к ночи. Вышел на крылечко. Звёзды, туман. Петрович у забора маячит с фонариком.

– Виктор Юрьевич, зайди ко мне… На минутку… Помянуть бы Лизу… Нет у меня её больше.

Сначала сидели молча. Виктор Юрьевич пытался что-то говорить, но сосед махал руками на него и только закрывал ладонями красное лицо. Наливали водку. Закусь нехитрая стояла, грибы какие-то, картошка. И почему-то много красной рыбы.

– Сестра покупала. Осталось с поминок. Народу пришло с гулькин хрен. Зато все свои. Тридцать шесть лет вместе прожили, ты понимаешь?! – Петрович быстро захмелел и с трудом ворочал языком, пытаясь сказать немудрёные, короткие фразы. Намаялся, было видно, за это печальное время.

– Сам-то как?

– Да сердце, куда без него. Шалит. Давит. Особенно – ночами. Спать не могу.

– Куда свезли? Федяково? Там ведь и моя лежит уж пятый годочек… Давай и её помянем!