Журнал «Парус» №87, 2021 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

Ой! Его рука почувствовала, что прикоснулась к чему-то прохладному и мокрому! Да это же речка! — догадался Вася. Он быстренько снял одёжку и вошёл в воду. Речка ласково зажурчала, окутала и обняла Васю. Вода была приятной и освежающей, вся в светлых солнечных пятнышках. Маленькие серебристые рыбки резвились вокруг и совсем не боялись его. Вася лёг на воду, и она тут же поддержала его, он плавно развёл по воде руками и поплыл. «Я самая большая рыбка!» — гордо сказал Вася, все рыбки согласились, и они долго играли вместе, ныряли, выпрыгивали из воды, догоняли друг друга…

Потом Вася вышел на берег, тёплое солнышко обсушило и согрело его, и он заснул среди волшебных ярких цветов, имён которых он не успел спросить, и они тихо напевали ему свои самые душистые мелодии.

На порог дома вышла мама и позвала его. Он радостно побежал ей навстречу. Потом оттолкнулся от земли и плавно полетел. «Вот как хорошо», — радостно подумал Вася снижаясь, потом ещё раз легонько оттолкнулся от земли и почувствовал себя совсем невесомым и легко поплыл по воздуху… прямо в мамины объятия. Потом они пошли пить чай. На кухне ярко горел уютный свет, терлась о ноги кошка Монька, усы у неё были в молоке, пахло свежеиспечёнными пирожками. «С яблоками! Мои любимые, — угадал Вася, поднёс пирожок ко рту и вспомнил о замечательном подарке. — Ещё разочек посмотрю!» — соскочил с табуретки, побежал в комнату, взял калейдоскоп, встряхнул его.

…Узор теперь был ярким и чётким: зелёные, красные и синие ромбы и треугольники сложились в мозаичную картину. Это был целый город с башнями и фонарями, мостами и площадями. Все это неуловимо изменялось, мерцало и пульсировало. Вася всмотрелся пристальнее и увидел поток машин, который мчался, сверкал разноцветными огнями фар, ощутил запах бензина и множество других самых разных запахов, среди которых самым приятным был запах приближающегося дождя. «Скорей бы уж дождь пошёл, а то дышать совсем нечем», — подумал Вася, достал из кармана пиджака платок, вытер пот со лба. «Не буду в автобус садиться пойду пешком, — решил он вдруг, — как раз обдумаю завтрашнее выступление на совещании». Когда остановка осталась далеко позади, а до дома тоже было ещё далеко — хлынул дождь. Он ускорил шаг, но все равно почти сразу же промок до нитки, а его ботинки разбухли от воды и стали тяжёлыми. «А ещё Джека нужно выгулять», — со вздохом вспомнил Вася.

Джек — большой и лохматый, уже терпеливо сидел в прихожей. Поводок и ошейник лежали рядом на полу, как укор. «Одному гулять нехорошо» — читалось в преданных карих глазах пса. Вася быстренько переоделся в сухую одежду, взял зонт, и они с Джеком отправились на прогулку…

— Чай совсем остыл, о чём ты думаешь? — внезапно донёсся до Васи чей-то встревоженный голос. Он повернулся и увидел незнакомую женщину, которая внимательно смотрела на него. Вася быстро посмотрел по сторонам: ну да, он дома, на кухне, сидит на своей старенькой скрипучей табуретке… А женщина?.. Вася отогнал странные мысли и смущённо улыбнулся. Конечно же, это Рита, его жена, любимая и добрая, которую он встретил ещё в институте, самая весёлая и красивая девушка на свете. И что ему такое показалось?

— Да устал немножко, пойду отдыхать.

Он вошёл в комнату, включил свет. «Маленькая совсем комнатка, — подумалось ему в очередной раз, — ну ничего, скоро переедем. На новоселье пригласим, — он начал вспоминать коллег по работе, друзей и знакомых, — надо никого не забыть, а то вот наши соседи говорили, что уже и подарок купили, хорошие люди, жаль будет расставаться. Вещей перевозить немного…» Он бережно погладил рукой фотографию мамы, которая стояла в рамке за стеклом на книжной полке. Печально вздохнул и увидел стоящий рядом калейдоскоп, взял его и осторожно встряхнул…

Тихий, еле различимый шорох осенней листвы… Такой умиротворяющий, что Вася незаметно задремал и увидел себя со стороны, сидящим на лавочке, в соломенной шляпе с палочкой в руке, под почти прозрачным, облетевшим деревом, а над ним жемчужно-серое небо. Жёлтый кленовый лист, плавно покружившись над его головой, опустился рядом на нагретую солнцем лавочку. Вася чувствовал покой и безмятежность, ему не хотелось никуда идти, ни о чём говорить… Только одна неясная мысль, никак не уходила и немного тревожила его: «Жизнь прошла, как три раза в окошко посмотрел».

Кленовый лист прямо на глазах потемнел и свернулся в лёгкую тончайшую коричневатую трубочку, из которой лился чистый и яркий нездешний свет. Вася протянул руку…

Иван ЖИЛКИН. Судьи — читатели и время… Воспоминания

Глава седьмая: Наука

Когда мне минуло шесть лет, отец завернул в белый платок большой, фунтов в пять, калач и повёл меня к Лаврентию Ефимычу.

Лаврентий Ефимыч был чуть ли не самый уважаемый человек в нашей моленной. В долгие промежутки, когда моленная меркла и томилась без пастыря, он заменял священника, читал Евангелие, кадил, возглашал. Он и одеяние носил широкое, вроде священнической рясы, и пахло от него ладаном, восковыми свечами, чем-то божественным. Тело его, тренированное в поклонах, земных и поясных, плавно склонялось как резиновое, а голос, пропитанный сладостью, стремился всё время к высоким певучим звукам, наподобие елейной речи благостного пастыря. Меня он всегда гладил по голове и, наклоняясь ко мне, переполнялся таким умилением, что голубые глаза его увлажнялись и блестели ласковой слезой. Я бычился и немножко пятился, когда видел вблизи его наклонённое ко мне красноватое лицо в реденькой рыжеватой бороде. Сладкие глаза его и нежный голос казались мне несколько приторными, но всё же ласковость его подкупала меня, и он мне нравился.

Смущал меня только брат Фёдор, который подсмеивался и надо мной и над Лаврентием Ефимычем (заглазно, конечно). Зачем-то он рассказывал, что у Лаврентия Ефимыча есть один непременный фокус: когда он читал Евангелие, то в конце, о чём бы не говорилось Евангелии, голос его начинал дрожать, потом переходил в плач и Лаврентий Ефимыч заканчивал чтение, обливаясь слезами, и старушки сморкались и хныкали.

Нет, всё же Лаврентий Ефимыч мне нравился, и я, должно быть, без страха приступал к науке, шагая рядом с калачом в белом платке к ласковому наставнику.

В тесной комнате, где сильно пахло Лаврентием Ефимычем, то есть ладаном и восковой теплотой, пока отец укладывал калач на столе, я успел оглядеться. Иконы на всех стенах и лампадки на цепочках меня не удивили — так и надо, чтобы комната у Лаврентия Ефимыча походила на моленную, — но я уставился глазами на одну странную вещь: на стене возле большой иконы висела на гвоздике плётка о четырёх ремнях.

Отец что-то сказал обо мне, а на меня с высоты взрослых людей глядели благостный Лаврентий Ефимыч и высокая, худая, с жёстким лицом и ласковыми глазами его жена.

Снизу вверх взглянул я на них и опять повёл глазами на плётку.

— Ты на четырехвостку смотришь? — ласково спросила жена наставника. — Смотри, смотри и запомни: ежели не будешь слушаться и не будешь хорошо учиться, Лаврентий Ефимыч отхлещет тебя этой четырехвосткой.

Я недоверчиво возвёл взор на Лаврентия Ефимыча, и мне показалось, что в его пристальных глазах мелькнул острый огонёк. С недоумением я перевёл взгляд на женщину, и она уже показалась мне менее ласковой, чем с первого раза. Я вопросительно взглянул на отца. Он усмехнулся и молчал. Кажется, сердце моё немножко упало. Наука начиналась с угрозы.

Мне дали в правую руку указку и посадили за азбуку. Крупные чёрные и красные буквы глядели на меня из книжки, и, как полагается, сначала я постигал названия этих букв: «Аз, буки, веди, глаголь, добро, есть, живёте, зело…» Далее память моя сохранила только начальные шаги: «Буки — аз — ба, веди — аз — ва, глаголь — аз — га…» И первые трудные слова: «Ангел — ангельский, архангел — архангельский…» — где чёрные буквы сочетались с красными.

Остальное закрылось в памяти туманом. Как ни стараюсь вспомнить эти дни и первую науку — туман остаётся непроницаемым. Только один случай потряс меня и навсегда остался в памяти, и это относилось не к науке.

Вместе со мной учился у Лаврентия Ефимыча Саша Кузнецов, купеческий сын из того большого богатого дома, с которого начинаются мои воспоминания. В одно утро шёл я на урок по Московской улице мимо дома моего мрачного дяди Батухина и в раскрытые ворота увидел во дворе Сашу Кузнецова вместе с моим двоюродным братом Колей, сыном чёрного, громадного дяди. Они во что-то играли, и Саша подбежал ко мне раскрасневшийся.

— Знаешь что! — оживлённо заговорил он со мной, — давай не пойдём нынче, а?

— Как же не пойдём? — разинул я рот.

— А так, — лукаво и быстро убеждал он меня, — скажем: шли мы мимо Батухиных, а у них топили баню и нас оставили мыться. Идёт, а? А мы тут поиграем.

Я озадаченно молчал. Потихоньку подошёл Коля Батухин. Я не помню с точностью, какой он был, но в памяти сохранилось что-то вроде тихого и нежного сияния. Может быть, тут играла роль и одежда. Его, любимчика отца, одевали, казалось мне тогда, необыкновенно. Летом он ходил в белоснежном пиджаке и белых глаженых брючках, а зимой — в чудесном сереньком беличьем тулупчике. Мне, босоногому мальчугану, внушало это робость и уважение. К тому же был он, должно быть, милый и хорошенький мальчик, черноволосый и черноглазый, в отца, но не мрачный, как отец, а беленький лицом, ласковый и светлый.

Теперь я нерешительно глядел на него. С ним-то мне, должно быть, хотелось остаться. А лукавый Саша Кузнецов напирал на меня.

— Ну чего ты, в самом деле. Ну скажем, остались в бане. Эка беда!