Журнал «Парус» №87, 2021 г.: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Павел Ильич сказал, если хочешь, переходи к нему.

Я прилетел домой окрылённый и возвестил вечером, что хочу перейти в училище на Московской.

— Зачем это? — недовольно сказал отец.

Ему, должно быть, казалось, что всё же училище в гостином ряду на базарной площади лучше, так как ближе к дому и к лавке. И кроме того он вообще не любил перемен. Пришлось доказывать, что там учитель лучше — там Павел Ильич и он своих старых учеников переводит через класс. Может быть, и меня переведёт.

Отец и мать к ускорению и качеству учения остались равнодушны, но мать вслушалась в мою горячность.

— Ну, пускай перейдёт, — сказала она.

— Ну, как хошь, — недовольно решил отец.

На другое утро я уже был в новом училище. Через класс меня не перевели, но я был рад, словно из темноты опять выбежал на свет. По классу похаживал Павел Ильич, на которого я теперь глядел новыми радостными глазами. Классы были меньше и двор меньше, но здесь было чище и играть удобнее.

Тут же я познал внезапную и горячую дружбу. Подробностей не помню, но сохранился в памяти основной и знаменательный факт. Был я у себя дома, на дворе или на улице, и вдруг почему-то вспомнился школьный товарищ Ваня Жирнов и меня потянуло к нему. Я сейчас же пошёл ту сторону города, к ярманке, где, как неясно я знал, он жил. Побродив наудачу по нескольким кварталам и спрашивая встречных, я, в конце концов, нашёл его. Он не удивился, очень просто и приветливо встретил меня.

Кто-то из взрослых спросил:

— Ты задачки пришёл у него списать?

Я в недоумении промолчал, а Ваня Жирнов обиделся за меня и горячо ответил:

— Он и сам не хуже меня делает.

Мы поиграли на улице, повозились на дворе. А за первым двором, за сараями, был у них второй двор, в виде огромного пустыря. Здесь во всю длину, с высоких подставок на одной стороне к подставкам на дальней стороне, тянулись нити, и несколько человек что-то вертели и сучили. Жирновы были верёвочники и сучили на продажу разных сортов тонкие и толстые верёвки, бечеву и канаты. Тут сильно пахло коноплёй, мелькала в воздухе труха и земля была усыпана чем-то вроде опилок или отрубей.

Я у них ужинал. На меня с добродушным любопытством глядели бородатые и безбородые (должно быть, отец и старшие братья Вани) взрослые. Над столом сбоку у потолка висели полати, откуда свешивалась чья-то голова. Мне у них понравилось, а главное, рядом, близко и чем-то грея моё сердце сидел Ваня. Переночевав у них, утром я пошёл с Ваней в училище, а оттуда опять к ним. О доме совсем забыл. Видимо, сразу подчинился вечному закону человеческой природы, который приказывает жить там и с тем, кого выбрало чувство.

К вечеру второго дня меня отыскал здесь брат Фёдор, взял за руку и сердито повёл домой.

Дружба продолжалась. Я усиленно звал Ваню к нам ночевать. Он стеснялся и отнекивался. Я с жаром убеждал его, что у нас очень хорошо: отец скажет ему какую-нибудь шутку, а брат Фёдор расскажет интересный случай. Ваня пошёл к нам, и вышло очень неудачно. Хотя у нас варили пельмени и ужин вышел хороший, но у взрослых что-то произошло. Отец недовольно, точно жалуясь на несправедливость, о чём-то говорил матери, брат Фёдор молчал и хмурился. Мать озабоченно слушала отца. Нас не замечали. Ваня робко поглядывал на старших, Я в неловкости не знал, как поправить дело. А потом, вероятно, и ночёвка ему не понравилась: у нас было тесно, все мы спали на полу.

К нам он, кажется, больше не приходил, а я бывал у него часто. Запомнились по двум причинам зимние посещения. Как полагается всем уличным мальчикам, я увлекался игрой в козны (козны — бабки. Игра в ба́бки (в ко́зны) — старинная народная игра, которой обязаны своим происхождением современные игральные кости. Игровой процесс заключается в ловкости бросания косточек («бабок»), давших название игре. — Прим. ред.). Копил бабки, хрульки и панки (игральные кости — Прим. ред.). Долбил хороший панок и заливал его оловом. Получался «налиток», который бил по кознам сильно и метко. Но там, на другой стороне города, я увидел другой вид игры в козны. На ледяном тротуаре расставляли длинным рядом панки и бабки, потом издалека каждый в свою очередь, тщательно нацелясь, пускал в них гладкую скалку. При неудаче она пролетала прямиком вдоль заманчивого ряда бабок и панков, оставляя их неприкосновенными. У другого скалка, виляя на лету, вышибала краем несколько костяшек, давая выигрыш счастливцу. А при самом удачном ударе скалка, вихрем и боком налетая на длинный ряд козн, сметала их все начисто. Это было замечательно. Я горел и трепетал, когда наблюдал эту напряжённую азартную игру, и высоким блаженством казалось мне взять скалку, ловко наметиться и пустить в козны.

А другая причина, по которой запомнились мне зимние посещения тех отдалённых улиц, была неприятная. При крепком морозе, переминаясь с ноги на ногу, стоял и смотрел я на игру. Ко мне сердито подошёл высокий паренёк на несколько лет меня старше и, не помню, по какой причине, сильно ударил ладонью по щеке. Щека запылала от мороза и удара, я со слезами беспомощно глядел на высокого обидчика. Он покуражился, погрозил ещё кулаком и в победном удовлетворении отошёл от меня.

Не помню своих подлинных чувств. Но я уже читал книжки, и там, в детских героических повестях, полагалось в таких случаях мстить. Герой копил силу, вырастал и, встретив обидчика, с блеском избивал его. Поэтому и я разжигал себя, старался мстительно думать: «Подожди, я тебе покажу! Дай только вырасти!» И действительно, много лет спустя мне пришлось ему отомстить, но произошло это при таких сложных психологических обстоятельствах, что здесь пока неуместно упоминать об этом.

Трудно сейчас по капризной памяти восстановить, почему считался замечательным учителем Павел Ильич, почему не только мы, малыши, любили его, но был он и вообще известен в городе. Три года одолевал я первоначальную науку через него, и всё закрылось туманом. Не было, должно быть, тех острых чувств — обиды, самолюбия, успеха — которые надолго пришпиливают факты в памяти. Со стороны Павла Ильича шло всё гладко, легко, просто (в чём и был его талант), а с моей стороны, видимо, не было особых успехов и не было больших неудач, «серёдка на половину», как говорили у нас. Косвенные факты — именно из области чувств — сохранились в памяти и бросали некоторый свет на Павла Ильича.

Насколько мы любили Павла Ильича помню из того, как я водил стайку наших уличных мальчишек ниже по речке, в лощинку у Волги, где зимой устраивался каток, и там, взбираясь вместе с ними на обледенелую ветлу около катка, с гордостью показывал им Павла Ильича.

— Вон, вон, глядите! — в жарком восторге кричал я, — вон, в крылатке и шляпе, лучше всех!

При свете неярких фонарей, в полосатой смене на льду светлых и тёмных сумерек, среди наклонно порхающих, скользящих кругами и зигзагами теней, мелькала там и сям крылатая фигура нашего учителя, и как уж он катался, не знаю, но тогда мне с полной несомненностью казалось, что Павел Ильич всех лучше, всех красивее, ловчее и милее. Странно, что и на катке он мне вспоминается в крылатке и шляпе, хотя такой костюм более подходил к лету. Может быть, память перепутала из желания сохранить Павла Ильича крылатым, а может быть, так и было: радиальные люди тогда, в отблеске шестидесятых годов, любили поддразнивать уездную глушь необычной повадкой и дерзким одеяньем — ради этого и помёрзнуть можно было зимой в крылатке и шляпе.

Смутно помню, что мы наслаждались чтением Павла Ильича в классе, а что читал — не помню. Видимо, читал между прочим «Ревизора», так как у нас вошло в обычай кричать друг другу:

— Эй, ты, Тяпкин-Ляпкин!

Это же осталось в памяти ещё потому, что в дальнейшем из-за «Ревизора» вышли для Павла Ильича неприятности.

Что Павел Ильич выдавал нам книги, говорил о них и внушал, какие и как нужно читать, закрепилось в памяти таким косвенным и неприятным для меня фактом.

Мы с товарищем Иваном Белоусовым получили две толстых книги (кажется, несколько номеров детского журнала, переплетённых вместе) и, прочитав с жадностью увлекательные повести каждый в своём томе, поспешили поменяться, чтобы прочитать и по второму тому. Белоусов, сын портного, жил в большой тесноте. В полуподвальной комнате почти всё место занимал портняжный каток (на нём ели и спали, и мне случалось ночевать здесь в общей повалке). Стоял ещё у стены узенький комодик. Толстая книга, записанная на меня, несколько раз падала и с покатого катка, и с узенького комодика. Углы её переплёта изрядно оббились. Прибавил, может быть, я при нашей тесноте. Когда эту книгу, с поломанными углами, замазанную и потрёпанную, увидел Павел Ильич, он очень разгневался. Он пылко отчитал меня за то, что я не умею обращаться с книгами, и сказал, что за это он больше книг мне давать не будет. Я страшно огорчился и гневом Павла Ильича, и своей оплошностью, и лишением книг, которые, видимо, уже впивались в меня сосущей отравой.

Поэтому, стоя в сторонке, я остро чувствовал, как не остывший от гнева Павел Ильич ласково говорит с другими, невольно приметил и запомнил, как он хвалит и объясняет ту или другую книгу. Запомнилось и то, что я встрепенулся от неожиданной радости, когда, остыв через несколько минут, Павел Ильич простил меня и дал книгу.