Ну, тогда ясно. Не знаю, что и сказать. Лида порывается что-то пояснить, но горло сжалось, и вместо слов получился глухой писк. Смахивает ладошкой влагу, поднимает глаза вверх. Там только потолок. В неловкой тишине отводит взгляд и качает головой.
– …кассетная головная часть. Инерциальная система управления. Дальность – сто шестьдесят пять километров. Сто шестьдесят пять…
Когда первый раз приехал в Донецк, помню, удивило количество свадеб. По правде говоря, никогда не видел больше, чем здесь. Прям город молодожёнов. Изумлялся. Тогда накрывали крепко. Гремит всё вокруг, прям по городу прилетает, а они в фатах стоят, хлеб-соль там, пшено и шампанское. Все местные. «Ну, людям умирать ведь. Вот и хотят потомство оставить, всё естественно», – пояснил мне кто-то. Шла мобилизация.
– Да выключи ты уже этот чайник, – взрывается Саня.
Лида остаётся сидеть.
– Вот так, – говорит Саня.
– Да уж, – отвечаю я.
Пропажа.
Очерк
Это так по-русски. Пятьдесят грамм – сразу философские разговоры. Я молчал.
– Знаешь, что самое страшное? Чокнутые. Видел её? Ходит тут, прикрикивает: «Вайра, вайра». Что значит? По-моему, ничё. Заклинил процессор, по ходу. Может, конечно, это кличка собаки. Но что-то не по себе от такого…
Скрипнул по плитке стул, он обернулся. Ничего необычного. Почти все армейские. Компания с женщиной в углу зала, пьют, ещё двое через столик молчат, разглядывая плитку. Может, и не молчат, просто попса – громковато для кафе.
– Или старики эти все. Улыбаются, кивают. Типа ждали очень нас. А сами на измене, сто пудов. Но уже и говорить не могут, просто кивают и улыбаются. Что-то у них там сломалось.
Он помолчал. Я тоже.
Музыка – громковато. Зачем в кафе так громко включать? Люди всё-таки пообщаться приходят… Насчёт «вайры» не скажу. Не видел такую, но блаженных немало. Война не щадит психику. Хочется верить в конечную справедливость, закрываешь глаза на реальность, пока у самого всё нормально. Но однажды война. Трудно принять крушение всех представлений.
– А есть же тут один, реально чокнутый, сердечко городское ищет. Знаешь же? – ловко изобразил и буквы, и сердечко.
Интересно, что за дедушка. Эти белые фанерные буквы по грудь высотой, типа «Я люблю Рубежное», где вместо «люблю» – гранёное красное сердце, стоят в каждом населённике. На центральной площади или у единственной школы. Чтоб фото на фоне делать, местечковый патриотизм возбуждать. Вроде никуда не делись. Иногда побитые немножко, но везде стоят.
– И вот ходит, причитает: «Сердечко, сердце мистцевое, не видели?» «Вон, – говоришь ему, – сердечко твоё», а тот… – трусит головой под старичка и пародирует голос: – «Нет, было большое, огромное, мистцевое, не видали?» «Не, не бачили», – говорю. Он застывает такой, насторожённо, уходит. Канеш, всё понимаю, городские сумасшедшие везде есть. Забавные даже… Но я и дома таких избегаю…
Стал что-то заинтересованно рассматривать на сигаретной пачке. Я непроизвольно начал оглядывать свою. Наверное, эмпатия. Всё же интересно, что там за дедушка и какое сердечко ищет.
– …сторонюсь таких. Нехорошо как-то рядом. Смотреть спокойно не могу. Если вижу попрошайку, фрика какого-нибудь или даже музыканта уличного, на другую сторону дороги перехожу. Но это всё так, баловство. Здесь что-то другое.
Разлил из фляжки остатки, поднял без чоканья.
Я задумался про юродивого дедулю. Что он ищет? Может, тоже заметил? Может, просто так выражается, называя это «городским сердечком»? Ведь и вправду пропало. Только не «сердечко». Целая гора здесь стояла или террикон, не разбираюсь в этом. А теперь нету. Я же сюда и стремился потому, что воспоминания из детства. Всегда тянет к местам, с которыми когда-то разделил одиночество. Был здесь юным, поднимались с дядей, а потом и один несколько раз. Была гора, покрытая высоким кустарником, вилась тропка на вершину, поднимешься – дух захватывает. Даль полей, извилистая лента Донца, россыпь городов агломерации. Помню, дышалось наверху легко-легко. Лучи солнца искрились. И сразу начинало мечтаться легко, непринуждённо. Нет места, где бы мне мечталось само, только там. И вот исчезло.
– Каток по ним прошёлся, мама дорогая. «Города целыми не отдавать». Вот это приказ, бл… Помнишь же, «Азот» взяли когда? Как вман…ячили по ёмкостям…
Я помнил.
Шлёпая тапками, прошла к стойке девчонка-официант. Он бросил взгляд на неё, потом на меня.
– Оранжевые облака. А отошли за реку и давай с Лисика город складывать…
Я снова стал рассматривать надпись на сигаретной пачке. «Инсульт. Подробнее о последствиях, тел. 88002000200». Может, позвонить?
Из детства не помню точно, где была гора – со стороны Новодружеска или со стороны Волчеяровки. Но суть в том, что ещё недавно я её видел. Серая шишка под облаками на горизонте – Лисичанск тогда в полуокружение взяли, я с юга был, после Попасной заходили на Камышеваху. Оттуда уже было видно мою гору. От Камышевахи, кстати, не осталось ни х…ра, кроме названия. Жёсткая битва была. На обломке последней уцелевшей стены размашисто написано: «Любви нет». Вроде сначала и не придал значения, мельком как-то, а потом царапнуло глубоко. Из головы теперь не вылазит.
– Это ещё что, – продолжил он. – Вон здесь, в «Орхидее», пыточную обнаружили. Это как, бл…? У меня подгорает аж. Как развидеть? Кажись, сам буду завтра ходить: «Ой, пропало, пропало что-то, не видели?» Сердечко или там вайра какая-то, без которой не жизнь. Или, наоборот, успокоюсь. Буду воспринимать ровно: ну пыточная, с кем не бывает. Кажется, уже выгорело всё. Усталость какая-то. Ты вот скажи: это нормально?
Что тут ответишь? Помолчали.
– А ваще смотри – если избегаю смотреть на такое или даже попрошаек сторонюсь, может, ещё не конченый, неравнодушен, поэтому и сторонюсь? – Он поднял взгляд на меня, повесив паузу.