Традиции & Авангард. №3 (22) 2024: читать начало книги онлайн

– Не трусость. Отсутствие смелости. А отсутствие смелости признать правду – самый страшный грех перед собственной жизнью. Потом сокрушаемся, почему жизнь сложилась так.

Старик достал очередную сигарету. Лицо, освещённое пламенем спички, струйка дыма, стальной взгляд в темноту. Иней щетины, ледяная строгость черт… Очень кинематографично. Мелькнула мысль: странно, что смерть изображают жалкой дряхлой старухой. Хотелось бы, чтоб она выглядела как этот глыбистый старец. Красивой, сильной, немногословной. В конце концов, мы заслужили достойную смерть.

– Никого не жалей, – сказал он. – Все всё понимают, просто боятся признать.

Сон был какой-то мятый и мутный. Привиделось, будто сижу за рычагами, весь напрягся, как струна, мотор ревёт, едкий запах выхлопа режет ноздри, тело бронемашины бросает на ямах, скорость немалая, слышу в шлемофоне: «Серый, Серый, поднажми, держись». Кому это? Вроде с таким позывным нет никого. «Белый» есть, «Серого» нету. Или это по имени? И точно: «Серый, Серёжа, давай тяни». Зачем по имени называть, если позывные есть? Ведь подумаю, что мне. А они всё: «Серый, чуть-чуть осталось, давай дави». Интересно, а кто у нас ещё кроме меня Серёжа? И вдруг понимаю, что кричат мне. Что мой танк горит, но почему-то нельзя просто бросить машину, вылезти и убежать, очень нужно куда-то дотянуть, доехать, это очень важно. Пробирает испарина, жму на гашетку ещё больше, но резко всё смазывается, приходит понимание, что это сон, неприятное осознание, что меня зовут вовсе не Серёжа, живу я совсем другую жизнь, танк водить не умею и на эту ситуацию повлиять не в силах.

Настоящее – это несбывшееся будущее. Пробудившись, не сразу смог ослабить скрюченные ноги и руки: недоверчивое тело ещё проживало события сна. Отпустило, заныли мышцы, перенапрягся. Осталась непонятная тревога, что не смог повлиять, вытянуть бронемашину. Казалось, это было таким важным. Возникло абсурдное чувство вины, будто произошёл какой-то кратковременный сбой в устройстве вселенной и прожил миг чужой жизни, где в самый ответственный момент подвёл.

Солнце ещё не выглянуло, но небо уже побелело, было чистым и беззвучным. Мир снаружи выглядел смиренным и чудным. Чётко очертился близкий лес, над ним таяла в дымке далёкая громада противоположного берега. Идти меньше километра.

Великая река была затянута белой поволокой. Не дым разрывов, а тающий на глазах речной туман, зубодробительно ледяной и колкий, прям из детства. Настоящая русская вата. В прибрежных сосняках громко заливались кукушки. Без конца. Ей-богу, никогда столько их не слышал.

Пошёл в просвет между деревьями, пока не коснулся прибрежного холода. Далеко на противоположном берегу увидел три или четыре маленьких силуэта. Хоть и подумал, что снайперкой вполне достанут, помахал им рукой. Вспомнилось: воин не стреляет в тех, кто покидает войну. Спустя несколько секунд и они помахали мне. Такие же ребята, вдыхающие плоть этого утра, подумал я. Говорящие на одном языке со мной, шутящие те же шутки. И так же вовлечённые в эту грандиозную рубку. Что-то захотелось сказать тому берегу, крикнуть, но просто тихо шепнул пару слов. И вдруг объяло такое громадное чувство общности и единства с теми, кто на том берегу, с этой великой рекой и землёй, лежащей по оба берега, с титанической историей этой земли и моего большого народа.

– Кукушка-кукушка! – крикнул я. – Скажи, сколько мне осталось?

Ближний бор встрепенулся и на миг испуганно затих. В тишине вычертилось какое-то неявное эхо, наверное, братва с той стороны крикнула что-то в ответ, увидел, а вернее, услышал, как по небу невдалеке ползёт стрекочущая точка «мавика»… Осознал, что так и не понял, покидаю я войну или бегу в неё.

«Ку-ку… ку-ку… ку-ку… ку-ку…» – рьяно включился затихший было лес.

Понял, война – нечто большее, чем мы можем помыслить.

Не считал. Просто стоял и слушал.

Белый квадрат на чёрном фоне.

Очерк

Иногда стараюсь вспомнить, представить детали, но не могу. Могу рассказать, описать, но как только пытаюсь в воображении воспроизвести картинку – пустота, вырезаны фрагменты.

В тот день у меня болели зубы. Не сами зубы, а корни. Казалось, всю ночь добывал ими руду и теперь натруженно гудит где-то в дёснах. В принципе, работе это не мешало. Даже напротив, помогало не особо концентрироваться на видимом. Если бы не Андрюха, может, вообще не обратил бы внимания.

– У тебя нервный тик, что ли? – неожиданно спросил он. – Желваки ходуном.

– Да нет, – удивился я, – зубы чуть болят.

Когда он спросил, только тут и ощутил, что корни ломит. Мы в это время снимали фото-видео на заправке в пригороде Северодонецка. Материал получался хайповый: складская постройка выкрашена чёрно-красным, крупными буквами: «Правый сектор», рядом в канаве брошенная БМД с перебитой гусеницей, сама бензоколонка сильно постреляна, валяются боеприпасы всякие, разбиты стёкла, груды вещей и бумаг по полу. Как-то так.

Тела казнённых лежали в топливных ёмкостях – со связанными руками, наполовину утопленные, смотрели на меня с трёхметровой глубины, когда открывал большой квадратный люк и ловил свет, чтобы хорошо навести камеру.

– Материал, конечно, огонь, – кивает Андрюха, потирая виски.

Он старый мой товарищ и коллега, сейчас снимает для RT как внештатный. Гоняется за яркой картинкой, вот приехал – давай, говорит, что-нибудь пожёстче. С этим тут проблем нет. Правда, не думаю, что это можно выпускать. Я и сам уже снимал здесь, но не стал публиковать, ограничился очерком. Всё-таки кадры – жесть, блюрить много придётся.

За заправкой противопожарный ров, месяц назад там лежали тоже. Следом за армией был следком, взяли экспертизу ДНК, захоронили. А этих вот не достать, никто возиться не хочет. Я сплюнул бычок в сторону, сразу вытянул зубами ещё одну из пачки – может, корни чуть поменьше гудеть будут.

– Поглядывай под ноги, – говорю Андрею.

Тот побрёл отлить в стороне, но теперь тормознул, понял, о чём речь. Разминирования не было. Я вообще не люблю это место. Когда только прибыл, местные сразу поделились: «Там тако-о-ое!» Заехал раз, глянул, больше не хотел. За короткое время много было разных людей, некоторые просили показать, узнав от знакомых. Но я отговаривался или тянул время, а по темноте между минами ходить не все любят. Просто не вижу резона. Если тратишь на что-то время или даже малое усилие, то это должно иметь смысл, что-то прибавлять. Но это место нездорово – только отнимает, лишает чего-то. Поселяется пустота.

– … – выругался Андрюха, отворив люк.

Сейчас пытаюсь вспомнить – отсутствуют кадры. Вижу только квадрат неба в отражении. Другу не смог отказать. Зато помню, как челюсть ныла. Ещё сигарету.

Вообще зубы у меня крепкие, здоровые. У дантиста только в юности был, и то по глупости. Когда собрался идти в армию, кто-то насоветовал: мол, проверь, там такой авитаминоз будет, что развалятся, если что не так; ну, думаю, надо. Док сказал, что в целом бивни как у слона, только курить поменьше надо, но всё-таки нашёл какие-то изъяны, немножко посверлил, что-то туда вложил, сказал прийти в другой раз.

– Смотри не свались вниз, – осторожно напоминает Андрей. Сам боится.

Действительно, голову немножко кружит. Известно, если дышать бензином, можно потерять сознание, в детстве мы с сёстрами баловались: открывали дедов бидон с дефицитным девяносто вторым, приближали лица друг к другу, сидели, хихикали, ловя лёгкую эйфорию. Если б не сухой закон, я бы бухал здесь каждый день. Как-то надо мозги отключать. Пусть голова покружится, не повредит. Пахнет не только бензином. Хоть тела наполовину погружены, можно сказать, забальзамированы, к запаху топлива примешивается тошнотно-сладкий запах разложения. Люки широкие, примерно метр на метр, упасть легко. На блестящей плёнке топлива отчётливое собственное отражение. Как в зеркале.