– Незнакомому парню стало плохо, он упал посреди трассы в нашем селе, – рассказывала мама по телефону, пока я собирала на прогулку Никиту. – Все машины парня объезжали, а прохожие шли мимо. Остановилась только я. Соседка возвращалась с рынка, сказала, что он лежит уже два часа, помер, наверное. И пошла дальше. Я попыталась остановить машину, но шофера́, матерясь, гнали дальше. Тогда я побежала на рынок, который у нас раз в неделю. Один из торговцев, азербайджанец, согласился помочь. Единственный. Он оставил товар на жену и повез парня в больницу. Оказалось, острый аппендицит. Если бы мы опоздали на полчаса, парень бы умер! Вначале мы пытались дозвониться в «Скорую помощь», но нам ответили, что скорая днем в село не поедет, только ночью и чтобы гражданин сам оплатил бензин! Парень был неместный, приехал погостить к знакомым, а ему резко стало плохо.
– Молодцы! – похвалила я маму и незнакомого торговца.
В выходной день, взяв Глафиру и Ульяну, я поехала к Рите. Ее сын показывал нам картины. Он, как и мать, рисовал красками и углем.
– Где же рай? – удивилась я, увидав только чертей с вилами.
– Рая нет, есть только ад, – задумчиво ответил Мирослав.
Рита угощала нас домашним рулетом, политым шоколадом, и я, конечно, не устояла и бросила целебное голодание.
По их тесной однокомнатной квартире ходил подслеповатый кот. Он то собирался помирать, то, наоборот, пушился.
Непоседа Ульяна после трапезы попросилась рисовать, и Мирослав отвел ее в комнатку, заваленную книгами, и дал карандаши.
Я рассказала Рите, что Тюка хочет выкинуть меня на улицу, зная, что у меня нет никаких сбережений.
– Лев Арнольдович сказал, чтобы она помогла мне эмигрировать, но Марфа Кондратьевна заявила, что не поможет и другим скажет, чтобы не помогали. Так что я совершенно одна.
– Клиника у них, – подвела черту Рита. – Это надо же, так завидовать, так ненавидеть, чтобы вытворять подобное.
– Марфа Кондратьевна говорит, что любит Русь-матушку и эмигрировать помогает только представителям малых народов, – сказала я.
– Точно клиника.
Назад мы добирались на автобусе. С нами ехал мужчина азиатской внешности. У него не было билета. Пассажиры на него накинулись:
– Совсем обнаглел, сволочь приезжая! Москвичи, что ли, должны за тебя платить?!
Женщина преклонных лет это пресекла.
– Хватит! – сказала она. – Да, он вошел без билета. Ну и что? Может, обстоятельства такие. Что мы, не люди?
И все замолчали.
Марфа Кондратьевна прилетела из Копенгагена. У нее в сумке всегда лежали два паспорта: российский и заграничный. Случись что в стране, она с детьми через полчаса смогла бы покинуть опасную территорию. Людям из регионов получить шенгенскую визу на несколько лет было невозможно, но для тех, кто был прописан в Москве и Санкт-Петербурге, это не составляло труда. Тем же, кто родился на Кавказе, ставились немыслимые препоны, чтобы за границу они не выезжали.
Марфа Кондратьевна привезла с собой пакет с сыром и сдобой, которые прихватила с фуршета, организованного по завершении правозащитного собрания.
– Вкусно! Вкусно! – повторяли Любомир и Христофор.
Лев Арнольдович начал ругать Марфу Кондратьевну, что она прожигает наследство, поучал, что лучше хранить сбережения в долларах.
– Ты на изменении курса уже несколько тысяч потеряла! А у меня три зуба во рту! И я экономлю на покупке картошки!
– Все мое! Что хочу, то и делаю, – огрызалась Тюка.
– У нас в доме вещи летают, их бросают то на шкаф, то со шкафа, – пожаловался Лев Арнольдович.
– Именно таким образом с папы исчезли штаны и нашлись на люстре, – подсказала Глафира.
После этого заявления Льву Арнольдовичу показалось, что мы смеемся.
– Ты! Ты! И ты! – закричал он. – Молчите! Я приказываю!
– Плохо дело, – сказала Тюка. – Пора давать ему таблетки.
Глафира достала из холодильника засохшую петрушку и показала матери.