Лев Арнольдович упал, наступив на кошку, а Тюка, выбегая из кабинета, наскочила на табуретку, свалилась, вскочила и опять грохнулась, судя по жалобным стонам, на детали конструктора Lego. В ночном забеге выиграл Лев Арнольдович. Не давая Марфе Кондратьевне подойти, он отмахивался от нее рукой и орал в трубку:
– Алло, алло, говорите!
Перед тем как обрушить на нарушителя спокойствия волну ругательств, Лев Арнольдович непременно хотел, чтобы человек, позвонивший среди ночи, назвал себя.
Первую пару минут мы с детьми ничего не могли понять. Лев Арнольдович стоял в коридоре в одних трусах и кричал:
– Алло, алло, говорите!
Глафира на цыпочках прокралась в прихожую, а через мгновение вернулась, согнувшись от смеха:
– Папа не той стороной приложил трубку к уху!
– К ому-то повезло, – отозвалась я.
А из коридора доносилось:
– Алло, алло, говорите…
Когда Антилопа и Бизон уезжали в командировку, мне приходилось оставаться с Никитой. Я понимала, как тоскуют дети Тюки. Они плакали в трубку, что хотят есть, а где папа и мама – не знают.
– Глафира, возьми сто рублей, которые я спрятала в варежку. Варежка лежит на полке с елочными игрушками, – диктовала я, укачивая малыша.
– А еда как появится? – тупила Глафира.
– Купишь гречку и сосиски. Сваришь. Я тебя учила.
Перезвонив через час, я узнала, что сосиски отобрала Аксинья, избив младших, а гречка рассыпалась в драке. Сварить удалось совсем немного.
– Поели без масла, – жаловалась мне Глафира. – Ты когда придешь?!
Я понимала, как им плохо, но была связана работой.
Мне позвонила Рита и посетовала, что любовь к семейству Тюки – это мазохизм, потому что любить подобных людей невозможно. Но я в самом деле их любила. Беспутных. Странных. Юродивых. Непонятых. С отнимающимися от усталости ногами, рвотой от головокружения, я намывала и чистила их запущенный дом, который они за день ухитрялись превратить в помойку.
На день рождения Аксиньи я принесла пакет сладких сухарей и шоколад, еще купила имениннице и детям новые футболки, чтобы не ходили в обносках.
Ульяна, Любомир и Глафира под моим руководством нарисовали открытки для именинницы. Глафира изобразила реку Иордан: ей приснился сон, будто Аксинья выпила речной воды и выздоровела; а младшие нарисовали зайчат в лесу. Поздравляя Аксинью молитвой, Марфа Кондратьевна, Глафира и Христофор на разные голоса пели «Отче наш», косясь на иконы. Под пение Христофор ухитрялся руками таскать салат из общей миски и запихивать в рот. Тюка отвешивала ему подзатыльники, но пения при этом никто не прекращал. Это было уморительно.
Ужин обещал быть веселым. Я решила приготовить котлеты, а поскольку дети никогда не видели, как делаются настоящие домашние котлеты, они выстроились на кухне. Лев Арнольдович тоже прибежал и начал вспоминать, что ел домашние котлеты последний раз четверть века тому назад, у другой жены.
– Здесь всегда была сухомятка, – твердил он. – Только с приездом Полины появились борщи, супы и гречка с грибами!
Я купила белый хлеб, картошку, репчатый лук, говядину и зелень. Все это требовалось перемолоть. Но у Тюки не оказалось мясорубки, и мы с детьми поднялись к Ларисе, которая нам ее одолжила.
Любопытные дети таращили глаза, рассматривая невиданную доселе машину.
– Что это? – несколько раз переспросила Глафира.
– Знакомьтесь, – сказала я. – Мясорубка! А это дочь Марфы Кондратьевны Тюкиной – пятнадцатилетняя Глафира!
Все засмеялись.
– Ах, какой у нее носик! – восхищенно кричали дети.
– Скорее, хвостик. За него нужно крутить, – пояснила я. И принялась за дело.
Конечно, дети помогали мне крутить ручку, и я несколько раз предупредила их, чтобы не совали в мясорубку пальцы.