– Ты, Поля, тему не переводи. – Лев Арнольдович насупился. – Взяла манеру – меня учить. Я с юности пил, пью и буду пить. Русский я человек.
– Вы еврей, – напомнила я, разбирая покупки.
– Это на Земле обетованной я сын Израиля, а в России мы все – русские.
– Как знаете.
Лев Арнольдович задумался и присел на лавку. Из нагрудного кармана рубашки он вынул пачку рецептов и пересчитал их. Рецепты выписывала знакомая – психиатр Зинаида. Рецепты были без имени, но с печатью и подписью врача. Чтобы не привлекать внимания, Марфа Кондратьевна и Лев Арнольдович нередко просили знакомых, чтобы купили психотропные препараты в аптеке якобы для себя, поэтому вписывали имена от руки. Официально ставить детей на учет, кроме Аксиньи, они не хотели.
– Я вот что скажу. – Лев Арнольдович отложил часть рецептов в сторону. – Если бы я захотел тебя уничтожить, на месте русских спецслужб я бы такое сделал! Не идея, а конфетка!
– Как вам такое в голову приходит?! – Я открыла створки под раковиной и увидела в помойном ведре две пустые бутылки из-под армянского коньяка и одну из-под французского вина.
– Приходят идейки, да. – Лев Арнольдович икнул. – Надо сказать, что военные дневники действительно существуют. Что ты их не писала, нельзя сказать. Реальные, документальные тетрадки… Сам видел и читал. К о гда-нибудь их издадут. Ты очень упрямая, Поля. Но кому выгодна истина? Ни-ко-му! Понимаешь?! Зная, что есть оригиналы дневников и экспертиза докажет их подлинность, я бы… – Лев Арнольдович дурашливо захихикал: – Я бы сказал, что это правда. Истина! Но это реальность больной на голову девочки. Ха-ха-ха! Действительно, она писала дневники под бомбами. Но она же сумасшедшая. Ей все показалось. Например, ракета, которая прилетела на мирный рынок в Грозном, смерть стариков и детей, то, что ее вели в четырнадцать лет на расстрел. Ха-ха-ха!
– Вам нужен крепкий чай.
– Не откажусь, – согласился Лев Арнольдович. – Потом Ларису запишу в рецепт, и пусть сходит в аптеку за транквилизаторами…
– Ночь на улице!
– Есть круглосуточная аптека, – отмахнулся он.
Я налила ему черный сладкий чай, надеясь, что это поможет.
Дети пришли на запах куриного бульона с твердым намерением поесть перед сном.
– А куда подевались активистки из краснодарской деревни? – спросила я домочадцев.
– Партизанку и Революционерку посадили в тюрьму. Они строчат оттуда письма на оппозиционный портал под заголовком «Мы не фуфло, мы – потомки Ленина», – восторженно сообщила Глафира.
Уложив всех спать, я обнаружила, что кабинет Тюки не заперт, и решила проверить почту. По жалобному писку, доносившемуся из вороха бумаг, я догадалась, что звонит телефон. У Марфы Кондратьевны было около десяти мобильных телефонов для деловых переговоров. С разными сим-картами. Когда телефон зазвонил во второй раз, я подошла и выключила его.
– Кого же черти в ночное время несут?! – шепотом возмутилась я.
Дети и Лев Арнольдович давно видели сны.
На всякий случай я сняла трубку стационарного телефона и положила около себя: вдруг тот, кто названивает, решит окончательно перебудить всех. И я не ошиблась: через пару минут экран телефона загорелся светом, и еще до того, как раздался звонок, я успела поднести трубку к уху.
– Марфа на хате? – спросил грубый мужской голос.
– Что?!
– Передай, канители не будет.
– Вы кто?
– Марфа смекнет, когда конь передаст. В общак ее грев пошел, ничего нельзя теперь менять. Если не хочет фаршмануться, пусть сидит тихо.
– Вы по-русски говорить умеете? – спросила я.
– Передашь, что сказал. Ясно?! – В трубке раздались гудки.
«Вот наглые люди, – подумалось мне. – Какой “конь” должен что-то передать? Этак в сочетании с моей фамилией забавно звучит».
Следующие полчаса я провела на сайте, расшифровывая уголовный сленг: «общак» – воровская касса, «грев» – наличные, «фаршмануться» – оказаться в смешном положении. Мне удалось понять следующее: Марфа Кондратьевна опростоволосилась, и по тюремному каналу – «коню» – об этом стало известно зэкам. Чтобы ничего не забыть, я записала все дословно в блокнот и решила поговорить с Тюкой, как только она объявится.
Пришли новости из Бутылина.