— Дай бог, чтобы хуже не было, — Эла придвигает к Ханце блюдо с коржиками. — Возьми же, люба моя, еще парочку, ты их любишь.
— Видать, они меня уже не любят…
Около полудня Ханця встает из-за стола.
— Надо бежать.
— Посиди немножко. Может, подогреть еще чаю?
— Нет, Эла, спасибо. Дети не сядут за стол, пока я не подам им обед.
— Да-да, дети… — вздыхает Эла.
Они вместе выходят в коридор. Эла подает Ханце пальто.
— На дворе сегодня страшный холод. Смотри не простудись.
Прощаясь, Ханця говорит:
— Если бы у тебя хотя бы был телефон…
Они целуются, как будто расстаются навек.
— Бог даст, доживем до следующего воскресенья.
— Бог даст…
И снова Эла стоит у окна. Она провожает взглядом автобус, который увозит Ханцю домой, к ее детям, и следит за ним долго, пока он не исчезает за высокими многоэтажными зданиями нового микрорайона.
Портрет
Рассказ
Они сидели друг против друга — художник и натурщик. Один рисовал, другой позировал. Натурщик, глубокий старик, был совершенно неподвижен. Впалые щеки и беззубый рот делали его лицо узким и страшным. Крючковатый длинный нос почти касался выступающего подбородка. Глаза старика были закрыты. Он сидел в той позе, какую указал ему художник. Даже муха, усевшаяся на его висок, посуетившись, замерла, став похожей на родимое пятно.
Художник трудился, отбрасывая один эскиз за другим. Рука с угольным карандашом, едва оторвавшись от очередного наброска, спешила подхватить чистый лист. Снова и снова всматривался он в неподвижное лицо старика, и его острый, как лезвие, взгляд выхватывал все новые детали: вот вздувшаяся фиолетовая жилка на веке, тонкий рубец на плохо выбритой верхней губе, выпирающая косточка скулы. Как мастер он мог бы удовлетвориться сегодняшним сеансом — что-то получалось…
Но чем пристальней он вглядывался в глубокие морщины, одевшие щеки старика глубокой сетью, в кисти его рук, покоящиеся на коленях и словно замкнувшие собой долгий круг жизни, тем больше им овладевало сомнение: «И эта дряхлая безнадежная старость вызывает во мне восторг?»
Он отложил карандаш: рисовать расхотелось, вдохновение испарилось куда-то. «Что тебе не дает покоя? — спросил он себя. — Ты ведь неплохо поработал сегодня». — «Неплохо? — ответил он сам себе. — Ни один эскиз ни к черту. Все как с мертвеца!» — «Но ты не виноват. Рисуешь что видишь». — «Разве это искусство? А тайное? А скрытое за внешним?» — «Ты свидетель человеческого конца. Что ты можешь противопоставить природе?»
Художник опустился на корточки, поворошил эскизы. Они показались ему чужими, ненужными, бездарными.
— Что вас так мучает, мой друг?
Художник поднял голову, не сражу поверив, что натурщик заговорил. С тех пор как они работали вместе, старик, кажется, не вымолвил ни слова. Иной раз художнику казалось, что он в мастерской один, а старик — не больше, чем гипсовая модель.
— Вы, наверно, думаете: я сплю, — сказал старик.
— А разве нет? — торопливо отозвался художник.
Старик молчал. Он по-прежнему сидел неподвижно, может быть, сам себя спрашивая: «Действительно, что я делаю, когда позирую?»
Прошло несколько долгих минут, прежде чем художник услышал шуршащий шепот:
— У меня бессонница. И кроме того, с закрытыми глазами легче вспоминать.
— О чем? — спросил художник и тут же устыдился своего вопроса.
Подойдя к мольберту, он снова начал работать, теперь уже кистью. Кисть, в отличие от карандаша, не торопилась.