Ступени к чуду: читать книгу онлайн полностью и бесплатно

— Ну хотя бы для того, чтобы читать Шолом-Алейхема в оригинале, как ты читаешь теперь Марка Твена.

— Сравнил, тютя! Английский — совсем другое дело. Понимаешь ли, идиш неперспективен… — Алик глянул на Ефима и немного смутился. — Тебя, кажется, коробит от моей откровенности. Ты хорошо знаешь идиш, пытаешься писать на нем. Но давай начистоту: чтобы язык существовал и развивался, он должен иметь живую среду.

Ефим грустно покачал головой.

— Возможно, ты прав. Но, если на то пошло, среда не вырастает из ничего, она формируется, ее формируют. Нет того, нет другого… можно найти сотню отговорок. Но ты должен также согласиться, что и от люден кое-что зависит. И в частности будет ли этот язык жить дальше — или исчезнет.

Фима стоял у книжной полки и смотрел на ровные корешки. Вынул из ряда русским книг тоненький оранжевый сборник на идиш — его любимого Ошера Шварцмана[6]:

Голос Фимы дрогнул.

Помолчали.

— Неужели, — сказал он наконец, — пространство и время понапрасну впитали в себя эти волшебные звуки? Неужели мы останемся глухими и равнодушными к языку, на котором наши отцы и деды выражали свои самые сокровенные чувства? Как же в таком случае мы — их продолжение — сможем понять их?

Фима присел к столу. Он старался говорить спокойно, но выступившие на его щеках бледные пятна и нервная жилочка, вздрагивавшая время от времени под правым глазом, выдавали его волнение.

— Старый Шлойме после каждого урока, словно в награду за усердие, рассказывал мне какую-нибудь историю, притчу или предание. Я уже не все помню, но кое-что крепко запало мне в душу. Вот послушай, например, такое:

«Стоны угнетенных дошли до пещеры, где покоились патриархи, и Авраам предстал перед отцом небесным и сказал: „За что ты дал детям моим столь ужасный удел? Страшными смертями умирают они. Храм опустошен. Виноградники разорены…“ Господь ответил: „Сыны твои согрешили, они попрали все двадцать две буквы алефбейса“. И спросил тогда Авраам: „Кто свидетель?“ И прилетела буква Алеф, чтобы свидетельствовать против сынов Авраамовых. Но он сказал ей: „Ты, положившая начало заповедям мира, ибо с тебя начинаются они, — неужели именно ты не посочувствуешь тем, кто тебя так почтил?“ И, услышав сие, она отошла в сторону и не стала свидетельствовать. И второй букве, Бейс, патриарх не дал говорить, напомнив ей, что с нее начинается священное писание. Смолчала и она. И онемели тогда все прочие буквы…»

Несколько дней назад, в троллейбусе, Риман случайно натолкнулся взглядом на знакомое лицо. Сердце стукнуло: «Алик!» Он готов был броситься к товарищу, но его словно кто-то удержал за руку: «Этого не может быть». Да, этого быть не могло.

«Дорогой Фима! Уже несколько месяцев я нахожусь вместе с моими родителями в ульпане Кфар-Иона. Это небольшой поселок в семи километрах от города Натании. Ульпан чем-то напоминает военизированный кемпинг. Все живут в походных легких домиках, весьма, кстати, благоустроенных, но днем в них находиться невыносимо — жара достигает сорока градусов, и комнаты страшно раскаляются. Ничего не поделаешь — надо привыкать (когда еще это будет?).

Что касается материальной стороны, успел я заметить одно: в магазинах есть все, были бы только пети-мети, как говорит мой отец. И еще вот что сразу бросается в глаза: Израиль — воюющая страна. Всюду военные, полицейские патрули на улицах, кричащие заголовки в газетах и т. п. Я слышал, что рядом с Кфар-Ионой находится одна из крупнейших тюрем страны. Разумеется, еще рано судить о чем-нибудь всерьез, да и думаю я, по правде говоря, о другом: оправдаются ли мои надежды? Все ли будет так, как я представлял себе в Союзе?

Сюда, в Эрец, приезжают со всех концов мира самые разные люди с самыми разными целями и настроениями. У одних жизнь на родине не сложилась, и они рассчитывают сделать здесь деловую карьеру. Других и впрямь ждет наследство. Зато третьи — идеалисты. Это в основном религиозные старики, мечтающие, чтобы их кости успокоились рядом с костями Давида и Соломона. Есть идеалисты и другого рода, и к ним, между прочим, я отношу себя: мы верим, что воистину вернулись на родную землю, что здесь мы обретем достоинство и доблесть наших предков. Ведь это факт, что впервые за многие века в мире снова считаются с нами. Может быть, тут-то и завершатся скитания вечного стран ника. Не знаю, посмотрим.

Ты, наверно, думаешь: „Неужели он вот так, разом, все отрезал, все забыл?“ Что ответить тебе? Мне часто снится наш дом в Каслях. А ты — ты до́ма. И снов, наверно, не видишь…»

…Дом, где я вырос, стоял на склоне крутого холма неподалеку от дороги, которая связывала две части городка, нижнюю и верхнюю, или, как еще говорили, старый город с новым. Если вскарабкаться на высокую ветвистую акацию, что росла во дворе у Шлойме-шамеса (я проделывал это тысячу раз), и бросить оттуда взгляд на старый город, голова пойдет кругом от красоты, открывающейся глазам, особенно в начале осени, когда кажется, что мир нарядился в пестрые молдавские юбки-катринцы, какие носят девушки из близлежащих деревень по праздничным дням.

В самом низу, окаймляя городок серой лентой, течет река Днестр. Туда я бегал с мальчишками купаться, всегда тайком от мамы, потому что только издали Днестр выглядит мирным и тихим, как ягненок. Но если выйдешь на крутой известняковый берег, становится видна смертельная игра водоворотов на стрежне и в заводях.

Огромным чудовищем, упирающимся задними ногами в один берег Днестра, а передними — в другой, перекинулся через реку железнодорожный мост. Когда по нему, разрывая ветер в клочья, мчится поезд, стук колес и гудки паровоза слышатся на самом верху, в новом городе, который вырос на моих глазах. Можно даже сказать, что мы с ним ровесники. Серые пятиэтажки выстроились рядами, как детские кубики. Кругом асфальт и тоненькие, еще не окрепшие деревца. И, как эмблема нового города, возносится над Днестром труба цементного завода.

Жители городка тоже как бы разделились на два стана: молодые тянутся к новому, живут по-новому, а старики, наоборот, держатся за насиженные гнезда, за прежние обычаи, за обжитые клочки земли, замешанной на прахе их дедов и собственном поте.

Пойдешь вверх по дороге — она приведет в школу и в Дом пионеров, в кино, на стадион. Побежишь вниз — там Днестр, глубокие овраги (или, как их у нас называли, рыпы), где мы с мальчишками отыскивали свои сокровища: проржавевшие патронные гильзы, похожие на изъеденные гусеницами листья, медные армейские пуговицы, тоже успевшие позеленеть, красноармейские звездочки с отбитой эмалью… По той же горе я спустился однажды с родителями к старому еврейскому кладбищу. Там — могилы моего деда и бабушки, которых я никогда не видел.

Снизу, из старого города, поднимался к нам в дом мош Ион — сутулый молдаванин в овечьей шапке-кушме, в постолах и меховой безрукавке. Самотканые перекидные мешки-десаги у него на плече были набиты молочным товаром и еще больше пригибали деда к земле.

Рано утром по четвергам и воскресеньям мош Ион подходил к нашей калитке и возглашал по-молдавски:

— Смынты́нэ! Урдэ! Каш!..[7]

Заслышав его голос, отец говорил маме:

— Иди, Рива, твой Тевье-молочник пришел.

В дни, когда у нас появлялся мош Ион, долго будить меня не надо было. Мама торгуется с ее Тевье… да это настоящий театр!

Вот мош Ион, тщательно вытерев ноги, входит в кухню со своим «Буна зи́уа» — «Здравствуйте!» Он стаскивает с головы кушму, зажимает ее под мышкой, а потом осторожно опускает свои десаги на табурет. Вытащив из мешка полулитровую банку сметаны, он развязывает заскорузлыми пальцами влажную тряпицу, заменяющую крышку, и говорит прищурясь:

— Попробуй-ка…

Мама вынимает из ящика стола специальную ложечку, обтирает ее фартуком, хотя ложечка и так блестит, и снимает пробу. С минуту она стоит, держа ложечку у рта и сосредоточенно облизываясь. Я, выглядывая из-за ее спины, глотаю слюнки.

[6] О. Шварцман (1889–1919) — еврейский советский поэт, дважды георгиевский кавалер, боец красной конницы; погиб в стычке с белополяками.

[7] Сметана! Сладкий овечий сыр! Соленый сыр! (молд.)