— Так кому же?
— Ихнему президенту. Если бы он и его жена пережили хоть половину того, что имели мы во время войны.
— Что говорить! — соглашается Эла. — Одно слово — их образ жизни!
— Конечно, если у людей нет никаких забот на голове!.. Кстати, я недавно видела в нашем гастрономе Тамару. За мясом мы стояли. Мой зять не может без мяса на обед.
— А что за Тамара?
— Ну, та, которая жила напротив Мани-сапожницы.
— И что же?
— Ее тетя недавно умерла.
— Ай-я-яй! Я ее знала… Еще совсем не старая женщина, на два года старше меня.
— А Янкеля-жестянщика помнишь?
— Чтоб я не помнила Янкеля-жестянщика! Ты уже забыла, как он в позапрошлом году ко мне сватался?.. Неужели он тоже?
— Боже упаси! Наоборот.
— Что значит наоборот?
— Женился.
— На ком же? — пугается Эла.
Ханця проводит ладонью по губам, стряхивая крошки.
— Твои коржики прямо тают во рту.
— Ты еще в молодости была вредная, — сердится Эла. — Я тебя не про коржики спрашиваю.
— Он женился на Мане-сапожнице, — хладнокровно отвечает Ханця.
Эла поджимает губы, цепляет кончиком ложечки очередную ягодку и, прежде чем слизнуть ее, говорит с ухмылкой:
— Значит, из сапожницы она теперь будет жестянщицей. Мазлтов!
— Тамара рассказывает, — Ханця подливает масла в огонь, — что один месяц они живут у ее детей, а второй месяц — у его детей.
— Понимаю, — отвечает Эла, — молодожены боятся, чтобы их дети не обиделись друг на друга.
Некоторое время обе молчат, и в их молчании заключено, пожалуй, больше, чем можно сказать словами. Оно роднит старух, делает их такими похожими, как не случается даже между родными сестрами.
— Сейчас ты будешь смеяться, — говорит наконец Эла.
— Что же?
— Всю неделю мне снится, что я получаю письма.
— От кого? У тебя же никого нет.
— Это ты мне скажи: от кого? Прошлую неделю каждую ночь снился наш двор, наша Цыгания, а теперь вдруг письма. Совсем старуха стала…
— Ну, а так у тебя ничего не болит?