— Такой. Вот эту яблоню я посадил собственными руками. Выходит, что и расти она должна на моей, территории.
Моня даже побагровел от такого неоспоримого аргумента.
— А если бы ты посадил яблоню у моего порога, тогда что? — он злился уже не на шутку. — Переставь забор, тебе говорят!
— На два метра?
— На два метра!
— А на две дули не хочешь?
Моня вышел из себя, схватился за дрючок обеими руками и попытался вырвать его из земли.
— Не хочешь добром, — просопел он, — так силой заставлю.
В это время с криком выбежали из домов Нюся и Роза, и баталия разгорелась по-настоящему — вся Цыгания сбежалась…
Одна щепка не горит, один человек не ссорится. В милицию посыпались жалобы и анонимки. Абраша Коренфельд (он шофер) донес на своего соседа, что тот спекулирует смушками. Моня Коренблит (он скорняк) представил свидетеля, что Абраша делает левые ходки. Одним словом — два слова. Между семьями разразилась война. Дети враждующих, два мальчика лет восьми-девяти, передрались между собой и уже не играли друг с другом. Цыгания тоже разделилась на два лагеря: одни взяли сторону Коренблита, другие — Коренфельда.
«А если в масштабе всего мира, — размышлял Шабсович, — история знает немало примеров того, как по пустяковым поводам между соседними странами разгоралось такое, что вся земля пылала. Ладно, соседи как соседи, хорошие, плохие… в конце концов, чужие люди. Но родные дети…»
И Гавриел вспомнил старика, который жил на квартире у вдовы Фейман. Был этот старик не местным, но два его сына давно устроились с семьями в городе. К ним он и приехал, когда овдовел. Продал свой домик, а деньги поделил между детьми: старший как раз выдавал замуж дочку, младший вступал в кооператив. Что нужно старому человеку? Счастье детей — вот все его состояние.
Некоторое время он жил у младшего, но вскоре невестка стала крутить носом: у нас, дескать, и так тесно, пусть немного поживет у старшего. Но старший тоже уперся.
И однажды младший сын сказал отцу:
— Знаешь, папа, мы скоро получим трехкомнатную квартиру, и у тебя будет отдельная комната. А пока…
А пока дети пристроили его к Лейке Файман. Старший сын даже посоветовал:
— Мы бы не были против, папа, если бы ты на ней женился. Ты вдовец, она вдова…
Все это Шабсовичу рассказала сама Лейка, когда он пришел к ней с паспортной проверкой.
— В субботу ужинает у старшего сына, — вздыхала она, — в воскресенье — у младшего. Что папочка кушает в остальные дня, это их мало волнует. А мне просто жаль его. Я сажусь за стол, и он со мной. Чтоб я так жила! Чем иметь таких поганцев, лучше их вообще не иметь.
Шабсович рассеянно листал домовую книгу.
— А послушать, так его дети — самые преданные и самые любящие на свете. Чем, говорит он, они виноваты? У старшего живет теперь дочка с зятем, им и без деда весело. Младший? Какие претензии можно к нему иметь? Теперь все нервные, и старики, и молодые! Как вам это нравится, товарищ милиционер? Он еще их оправдывает.
— Все это понятно, — сказал Шабсович, — но ведь ваш квартирант нигде не прописан.
— Так для него уже нет места на этой земле?
Шабсович молчал.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Я к вам еще зайду на днях. Может быть, удастся что-нибудь для него сделать.
Но получилось так, что назавтра Гавриел заболел гриппом и на работу вышел лишь через две недели. Переговорил с одним, с другим и в конце концов добился, чтобы старика временно прописали к вдове. С этой новостью и отправился к ней. Вспоминался ему родной отец. Он был бы теперь таким же стариком…
В последний раз Гавриел видел отца за неделю до войны. Как и прежде, тот жил со своей второй семьей в Теленештах, а приехал, чтобы поздравить Гавриела с окончанием седьмого класса. Появился не с пустыми руками: привез новые черные ботинки на кожаном ходу, и мальчик сразу принялся их мерить.
— Как раз на мою ногу!
— Носи на здоровье…
Уж в сорок пятом тетя Бася съездила в Теленешты и узнала, что брата и всю его семью зарезали на дороге, когда, в один из первых дней войны они, собрав свое бедное добро, покидали местечко.